Ты у меня под кожей

Это то немногое в жизни, чем я горжусь. Поставь я и его под сомнение, что вообще от меня останется? А сейчас… еще что-нибудь есть? Отдергиваю ладони от телефона и обнимаю себя за плечи. О, да… По крайней мере, оболочка еще не истлела.

Соус в сковороде подгорает. Запах гари пробивается даже через сковавшее меня онемение. Встаю, снимаю сковородку с огня и с грохотом отправляю в мойку. Есть я точно не хочу. Ничего не хочу. Нет… Вру! Хочу, чтобы кто-то отмотал назад пленку. Я хочу забыть, стереть из памяти то, что сейчас увидела. Сделать вид, будто знать ничего не знаю. Притвориться, если хотите.

Ломаным движением марионетки все-таки выключаю плиту. Как в бреду, возвращаюсь в спальню. Ложусь. Подгребаю под себя подушку, его подушку. Утыкаюсь лицом, зубами вгрызаюсь… Хорошо, что впереди выходные. Не думаю, что смогла бы выйти на работу. Сейчас, кажется, я даже пошевелиться не могу. Любое действие требует невероятных усилий. Поход в туалет подобен восхождению на Эверест. Каждый шаг — подвиг.

Время будто останавливается. Кажется, я его чувствую. Оно горькое на вкус, как гречишный мед, и такое же тягучее. Я тону в нем, как муха, вязну… Ночь сменяется утром, утро — темнотой. Кажется, в окно вновь барабанит дождь, но я не уверена. А потом слышу, как в двери проворачивается ключ. Я так ждала этот звук, что ни за что его не спутаю.

Вскакиваю. Ноги дрожат. То ли от голода, то ли от страха голова идет кругом. Комната передо мной раскачивается, пространство пульсирует, отдаваясь вибрацией в теле.

И ничего не важно. Я бегу, меня заносит на повороте, поэтому в его объятья я почти падаю.

— Я тоже. Безумно. Дай я на тебя посмотрю…

Трясу головой и прячу лицо на его широкой груди. Господи, как он все-таки пахнет! Собой пахнет, не ей. Слава богу.

— Ну, что ты прячешься? — и целует, целует. Мои наверняка свалявшиеся и плохо пахнущие волосы. Вот что я за дура? Нет бы — принарядиться к его приезду, чтобы… что? Иметь более конкурентоспособный вид? А хоть бы и так! Я ведь сама виновата, что такая проблемная. Что столько лет морочила ему голову. Что со мной он как на войне, а с той певичкой, о которой я всё-всё узнала, ему наверняка намного проще. Легче и беззаботнее. Так разве я могу винить Орлова? Винить его хоть в чем-то?

— Не хочу, чтобы ты на меня такую смотрел. Я приболела немного. Пустяки.

— Как это приболела? Ты была у врача? Господи, а что… а ты вообще когда в последний раз ела?

Он сильнее. Поэтому, как бы я ни сопротивлялась, влегкую отводит мои руки в стороны и отступает на шаг.

— Господи, Сашка… — повторяет.

— Я выгляжу хуже, чем себя чувствую. Правда. Лучше расскажи, как все прошло… там.

Я мазохистка, да. Мне хочется знать, было ли ему хорошо? И со мной? Хуже? Лучше? Шарю ищущим взглядом по его лицу.

— Да никак не прошло, — хмурится Ринат.