Ты теперь моя

— А Зеленые?

— У них своя территория. Мы друг другу не мешаем.

— Значит, все же чужие… Я эту амурскую тварь, когда найдем…

— У нас когда последний раз молодняк был? — перебиваю бессмысленную сейчас агрессию.

— На тот уровень, который тебя интересует, с полгода никого не принимали, — произносит Назар после паузы. — Я еще уточню, но обычно в курсе таких дел.

— Уточни. Если кто-то из своих, из проверенных, сам душу вытрясу.

Даже с вертолетами погасить возгорание удается только ближе к утру следующего дня. Возвращаюсь домой злым, голодным и адски уставшим. На сон выделяю всего пару часов, потом обратно нужно в офис. Пожарная комиссия начнет расследование.

Сегодня Юля не с добром ждет. Улавливаю ее разболтанное настроение, едва пересекаемся взглядами. Чтобы не пугать ее, душ принимал внизу, поэтому вхожу в спальню в одном полотенце.

— Доброе утро, — ее голос звучит звонко и бойко, вовсе не приветливо.

— Доброе.

Под неусыпным, пишущим недовольством, вниманием подхожу к комоду. Скидываю полотенце и натягиваю трусы.

— Если есть что-то важное, говори, — даю отмашку. — У меня мало времени.

Услышав ее шумный порывистый выдох, обращаю взгляд, чтобы в лицо посмотреть.

С Юлей далеко не всегда получается предугадать, по какому сценарию ее в тот или иной момент понесет. Как только я нажимаю на паузу, оцениваю ситуацию и пытаюсь выработать тактику, не раз было, делает нечто, казалось бы, совсем незначительное, и все настройки попросту слетают. Замыкание, обновление, аварийный рестарт.

Взрывная девочка-торпеда. Порой выстреливает так, что, как ни старайся, задевает. Горящими искрами осыпает. Случается, просто в глаза смотрит — озноб по коже, скажет что-то — земля из-под ног уходит, прикоснется — потолок падает."

"Осознавая, в каком хреновом состоянии сейчас нахожусь, я машинально блокирую все органы восприятия. Отсекаю ее. Отгораживаюсь. Смотрю равнодушно, только потому что не желаю на воспаленном нерве причинять ей вред.

— Ты знал, что операция не помогла? — голос Юли обрывается слишком резко, а мое молчание выделяет ее отчаяние еще сильнее. — Сегодня папе стало плохо. Мы вызвали «скорую»… — дробит с дрожью и громким дыханием. — Я в шоке, потому что, оказывается, все к этому были готовы! Тоня, Макар, врачи клиники… Ты тоже? Знал?

— Да, знал.

Ее будто волной ударяет. Отшатывается. Зажмуривается на миг, а потом кричит от боли, конечно:

— Почему мне никто не сказал? Почему? Как это называется? Как ты мог?

Пересекая разделяющее нас расстояние, ударяет меня кулаками в грудь. Когда я ловлю и сжимаю ее тонкие запястья, изо всех сил пытается вырваться.

— Не сказал, потому что меня это не касается. Решение твоего отца.

— Но меня касается, — слышит через слово, очевидно.