Ты теперь моя

— Ты, как обычно, меня не слышишь, Юля."

"— Нет, это ты меня не слышишь, Рома!

— Будем спорить? — машинально прослеживаю за тем, как он поднимается с кровати и перемещается по комнате.

Я, может, и хотела бы… Но он берет и выключает свет! Меня этот саульский способ гасить конфликт бесит неимоверно. Словно я собака Павлова, которая на рефлексе должна лечь спать.

— Я не собиралась еще ложиться… — мой голос обрывается, когда я чувствую, как он подхватывает меня с пола на руки и несет к кровати. Сглатываю и пытаюсь отстаивать свои права: — Ты не можешь все решать за меня. Я не кукла.

— Я не говорил, что ты кукла, Юля. Уже поздно. Я устал. Ты тоже.

Кому-то из нас везет, это тот редкий случай, когда его спокойный голос меня утихомиривает, а не раззадоривает. В конце концов, у меня нет никакого желания ругаться. Теперь в борьбе за свою эмансипацию я стараюсь действовать умнее.

— Ты меня расстраиваешь.

Матрас прогибается, и я скатываюсь ближе к середине. Напрягаюсь, ожидая, что Саульский, как всегда, проигнорирует мою обиду и начнет приставать. Но ничего подобного не следует.

— У тебя нет причин расстраиваться. Спи, Юля. Завтра рано вставать.

Уснуть долго не получается. Сначала я намеренно забиваю сознание, взявшись перебирать все пункты, которые запланировала на новый день. Дел слишком много. Кажется, двадцати четырех часов не хватит. Если бы не зачеты по политологии и социологии, прогуляла бы универ в пользу последних приготовлений в родительском доме. Все решаемо, конечно, но умышленно создавать себе проблемы не хочется.

Но момент помутнения рассудка, конечно, неизбежен. На границе сна и бодрствования сознание единолично заполняет Саульский. Мозги в кучу сбиваются, словно пригоревшая каша. Не первую ночь, после вырвавшегося у меня признания, решаю одну и ту же задачу: он не слышал — 5 %, он делает вид, что не слышал — 45 %, ему все равно — 50 %.

Дурацкая задача!

Кто говорил, что математика — мой конек? Очевидно, все же, нет.

* * *При виде папы я немного теряюсь. Он выглядит намного хуже, чем я ожидала. Можно было бы даже бросить, казалось бы, заезженную фразу: я его едва узнала. Но замешательство быстро рассеивается. Безусловно, я его узнаю. Пусть не с первых секунд. Это происходит благодаря его походке, каким-то особенным движениям тела, которые, так или иначе, имеются у каждого человека.

— Папочка… — растягиваю, осторожно прижимаясь к груди отца. Он худой, осунувшийся, бледный. Но это ведь не страшно? Дома и стены лечат. Питание и забота быстро помогут ему пойти на поправку. — Как же я скучала! Как же хорошо, что ты вернулся!

— Надо было раньше все бросить…

Вижу, что тронут встречей не меньше меня. Глаза прячет.

— Нет, нельзя было… — возражаю я, утирая слезы.