Ты мой закат, ты мой рассвет

— Тогда придется сделать с тобой то же самое, что в древние времена делали с немощными стариками: вывезти в лес. Зачем мне, в самом деле, жена, которая не меняет машины три раза в месяц.

Все же пережитый стресс дает о себе знать, потому что нужно больше времени, чтобы переварить услышанное и понять, что сегодня мой майор настроен на злые шутки.

Но уже сейчас можно, наконец, выдохнуть.

Где–то внутри меня — кровоточащая рваная рана размером с котлован от тунгусского метеорита. Я сделала это сама: добровольно, намеренно, осознанно. Винить мне некого.

Потому что выбор — уйти гордой и независимой и сойти с ума от одиночества, или остаться и… хотя бы просто попытаться жить, как все, оказался абсолютно очевидным.

Тогда, в больнице, я сказала, что, если нужно — могу любить за двоих. Я не врала и не лукавила.

Я знаю, что болезненно сильно к нему привязана, болезненно сильно привязана к «нам».

И знаю, что слишком сложная и тяжелая, чтобы кто–то по доброй воле, в здравом уме и крепкой памяти мог меня полюбить. Иногда нужно уметь открывать глаза, даже если они зашиты шелковыми нитками и веки рвутся в кожаные лоскутки.

Антон никогда не говорил, что любит меня.

Никогда не давал повода думать, что это может произойти.

Упрекать его мне не в чем.

Но пока есть хотя бы крохотный шанс стать путь просто… уютной домашней женщиной для моего уставшего майора — я буду держаться за него изо всех сил.

Как буддистские обезьянки: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

— Очкарик… Прости. Что не забрал тебя и за… утро. Я хуево поступил.

Я так резко вскидываю голову, что немеет затылок и зрение на пару секунд теряет резкость.

— Я не хотел сделать тебе больно. Ничего бы не было. Просто я, честно, малыш, заебался быть мужем без жены.

— Ты не виноват, — тороплюсь вставить я. — Я не должна была… бросать… одного… тебя.

Слова становятся поперек горла. Хоть умри — а толком ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— И я не виноват, и ты не виновата — блядь, да хватит уже! — Он злится. Очень. Уши закладывает. — Нет у меня никого для «там»! Мне тебя хватает мозг выносить с песнями и плясками.

Я запечатываю рот двумя ладонями.

И на меня снова нападает глупая икота.

Антон хмуро зыркает на телефон и молча уходит.

Но возвращается через минуту, уже в куртке и ботинках.

— И не вздумай спать на диване, поняла?

— Даже днем? — еле–еле, почти шепотом. — Я люблю наш диван. Вот прямо сейчас пойду и задрыхну. Останешься без ужина.

— Днем — можно. Спящая, блин, красавица. Все, уехал.

Я все–таки не могу удержаться, чтобы не окрикнуть его в спину. И на немой вопрос в любимых карих глаза, стараясь подавить тяжелый приступ икоты, говорю:

— Хорошего дня, муж.

Он все еще злится, но все равно не может спрятать улыбку.

— Хороших снов, жена.