Ты меня (не) купишь

Я пальцами провожу по очертаниям языков пламени на его груди, подушечками чувствую замаскированные татуировкой рубцы и, не удержавшись, касаюсь их губами. Слегка целую один, второй, следующий. Поднимаюсь вверх, к шее, к кадыку, к пульсирующей вене. Чеховской злится еще сильнее. Скрипит зубами, слушая Фазу, и резко отвечает:

– Понял. Езжай. Не надо меня ждать… Да, я тут надолго. Если что, наберу тебя. – Отложив телефон за мою спину, он хватает меня за волосы на затылке и запрокидывает голову. – Позабавиться решила, Бабочка? Зря ты так. Теперь не жалуйся…

Пикнуть мне не дает, накрыв мой приоткрывшийся рот губами. Мнет их, посасывает, кусает, языком проделывает такое, что щеки вспыхивают. Я начинаю подозревать, что мне даже нравится жестко, грубо, пошло. Чувствую, как соски становятся каменными. Грудь давит до помутнения рассудка. Между ног пульсирует от одной мысли, что я во власти страстного любовника.

Суетливыми, почти истеричными движениями я расстегиваю ремень и ширинку его джинсов, отчего Чеховской иронично подчеркивает:

Скотина! Он еще и смеется надо мной!

Распахиваю глаза, чуть отстранившись и замерев.

– Детка, мне нравится. Продолжай, – улыбается он, притягивая меня к себе. – Такая заведенная… – Поцелуй в висок. – Горячая… – В скулу. – Чувственная… – В шею.

Нет, не поцелуи. Ужаливания – жгучие, хлесткие, пленяющие.

Кожа словно становится в тысячу раз тоньше, оголяя самые чувствительные точки. Они реагируют на все – на шепот, дыхание, ласки. Голову кружит одна мысль о том, что я совершаю нечто запретное, греховное, убивающее. Я растворяюсь в опасной нежности смертоносного мужчины, чья душа запятнана самыми грязными пороками. Самовлюбленный, распущенный, аморальный эгоист под маской благородного джентльмена – такой Роман Чех, портрет которого мне рисует разум. Запутавшийся, диковатый, таинственный мечтатель с замурованными за непробиваемой стеной страхами и слабостями – таким видит его мое сердце.

Сколько раз я представляла, каково это, когда кто-то целует грудь, влажным языком обводит ареолы, слегка прикусывает соски. Степа считает, что грудь создана исключительно для вскармливания младенцев. Разумеется, никаких ласок я не знала… До этого момента…

Вскрикиваю от обрушившейся на меня волны незнакомых острых ощущений, чем останавливаю Чеховского. Он поднимает лицо, возвращается к моим губам и шепчет:

– Все в порядке? Я сделал больно?

– Не-е-ет, – постанываю я. – Пожа-а-алуйста, не останавливайся…

Его рука проникает промеж моих ног, и я опять вскрикиваю, когда подушечка его большого пальца надавливает на жаждущую разрядки точку. Перед глазами плывут разноцветные круги. Ноги отстегиваются. Ногти впиваются в мужские плечи.