Ты меня (не) купишь

Даже сильнее стал, непрошибаемее и сообразительнее. Такие всегда в единичном экземпляре.

– Вижу, разговор с учителем дал плоды, – замечает он, заводя тачку. – Совсем ребенку руки развязать решили, босс.

– Я пацана под себя воспитываю. Пусть с детства знает, как дорогу в лучший мир себе прогрызать.

– Вы бы поосторожничали. Учителя – сплетники. Дойдет до журналюг, что приемный сын Романа Чеховского в школе беспредельничает, и появится ненужное пятно в вашем реноме.

– Вот и пусть появится. Потом очистится и плюсиком в карму пойдет. Роман Чеховской не только новые компы в школу купил, но и из трудного племянника, оставшегося на его попечении, сделал отличника, спортсмена, победителя городских олимпиад. Еще какую-нибудь кампанию запустим для первоклашек. Сообразишь же?

Фаза пожимает плечом:

– Легко. А с Городецким что решили? Яму готовить?

– Кто же тогда из моего пиздюка спортсмена сделает? Не-е-ет, Фаза, не спеши. У меня пацан боксом увлекся, тренера хорошего ищем.

Он всего на секунду отвлекается от дороги, бросив взгляд за плечо.

– Когда это он боксом увлекся?

Я вдохновенно скалюсь:

Обложу я тебя со всех сторон, Бабочка. Ни пошевелиться, ни пискнуть, ни вздохнуть свободно не дам, пока меня в своем отражении видеть не начнешь. Да, пострадаешь некоторое время. Душу я тебе знатно потреплю. Но потом-то, потом самой счастливой станешь, сама себе завидовать будешь!

Завидую. Как же я завидую Вере Ивановне. Отпуск, который можно провести вдали от Чеховского, это благословение. Мне же предстоит тернистый путь общения с этим много о себе думающим типом.

Я не могу отрицать, что он стал солидным. Будь он со всеми так вульгарен, как со мной, не пробился бы туда, где сейчас его боготворят. У этого человека десяток масок. А может, сотня. И он меняет их в зависимости от ситуации и оппонента. По отношению ко мне он – все тот же мажор, только теперь сорящий не отцовскими деньгами, а своими. Как поддерживать с ним дальнейшую связь, я просто не представляю. Я едва собираю мысли в кучу, как он втыкает в меня очередную шпильку и наслаждается этим. Хладнокровный и безжалостный. Он не созидает, а рушит. Сметает перед собой любые препятствия, как пожар. Даже татуировку себе соответствующую набил. Губительный огонь. Превращающее все в пепел пламя.

Я прикладываю ледяные пальцы к горячим щекам и выдыхаю. В кабинете все еще пахнет его парфюмом, а в ушах – его хрипловатый голос.

Я не должна была выдавать свое волнение. Да и волноваться не должна была! Повела себя, как робкая маленькая девочка. Даже ума не приложу – почему! Чеховской никогда не вызывал у меня симпатии. Напротив, я испытывала к нему неприязнь. Думала ли я о «нас»? Конечно, думала, и не раз.