Ты меня (не) купишь

Твою мать, умеет же Фаза на больное надавить!

– Она его узнала? – интересуюсь.

– Маловероятно. В шоке была.

– Не говори ей. Разобьет это мою Бабочку.

Он согласно кивает, поджав губы. Пожать бы ему руку, обнять по-братски, по плечу похлопать, да злюсь еще на паршивца.

– Врач приедет, не вороти нос, понял?

Опять кивает. Ну хоть не спорит.

Вздохнув, разворачиваюсь и выхожу из кухни. Лучиана стоит в стороне, хлюпая носом и нервно теребя угол шали. Девчонка от мамаши ничего хорошего не видела, а сроду не ревела. Вообще не припомню ее в слезах. Бойкая. Выносливая.

Почему-то в памяти всплывают обстоятельства, при которых я узнал, что она наркотой балуется. Ася выдвинула это предположение и меня во всем обвинила. Если бы ее Камиль тогда не оттащил, хер знает, что я сделал бы с ней. У меня же дым из ушей повалил. Не верил, что моя сильная духом племянница сломалась. Оказалось, слепой я. Как и многие родители.

– Дуй к нему, – роняю, отчего она вздрагивает.

Съеживается, обняв плечи руками. Утереть бы ее слезы, погладить по голове, прижать к себе, в темечко поцеловать. Но выбесила, засранка!

Отвернувшись, ухожу, так и не решившись на разговор и нежности. Возвращаюсь к гостиную. Бабочка еще спит. Вера говорит, не бредит. Это хорошо. Сон ей не помешает.

Вызываю врача, сообщаю Марте о своей временной нетрудоспособности, отвлекаюсь на появившихся на пороге блюстителей порядка. Гроблю три часа на гребаный допрос, а потом еще час на разгон журналюг, собравшихся перед домом. Телефонный звонок от брата и вовсе игнорирую. Только его наездов не хватает.

– Вы уж проследите за всем, Роман Алексеевич, – настоятельно просит меня врач, когда я провожаю его к воротам. – Им следовало сразу в травматологию обратиться.

– Прослежу, – убеждаю его, пожимая руку.

Смеркается, когда в моем доме наконец-то становится тихо.

Я беру поднос с ужином и отношу его в свою комнату, где на кровати сидит моя Бабочка. Под поясницей подушка. На шее бандаж. Под глазами круги. Набрать бы ванну и искупать ее. Лучшее лекарство от депрессии. Но потом меня на большее потянет, а трахать ее в таком состоянии – зверство.

– Я не хочу есть, – отказывается она, протяжно вздохнув.

– Хотя бы немного, – прошу, садясь на край кровати.

– Живее тебя, – тоскливо улыбаюсь. – Заперлись с Лучианой в комнате. Котята, мать их.

– Я его так и не поблагодарила. Ром, вы узнали, кто это был? Я теперь приманка для твоих врагов, да? Меня не оставят в покое? А мои ученики? Они тоже в опасности?

– Эй! – Я отставляю поднос на тумбочку и ближе подсаживаюсь к Бабочке. – Что за чепуха? – Глажу ее по щеке. Она опускает ресницы. Губы снова искривляются. Плакать собралась. – Детка, это больше не повторится.

– Я этот пистолет снова и снова вижу.