Твоя наследница

Да и Юле нужно ложиться. Завтра предстоит сложный день, а ее и сегодняшний инцидент нефигово вымотал. Пусть не физически, морально — точно.

Но не хочу отпускать.

Еще чуток, всего несколько минут, чтобы, наконец, озвучить главное.

Сказать о том, ради чего я летал в Стамбул… и повиниться.

* * *

— Юля, я хотел…

— Давид, ты не мог бы…

Начинаем говорить одновременно, нарушая умиротворяющую тишину, и замолкаем тоже вместе.

Хмыкаю на сложившуюся ситуацию."

"Ну, прям, как дети малые, честное слово.

И, вроде, глупо и смешно оба себя ведём, но не коробит. Пусть вот так неторопливо, неуверенно, прощупывая и изучая друг друга, но мы все же стараемся общаться.

Радует уже то, что Юля открыто не посылает меня в пешее эротическое, хотя, признаю, заслужил. И не только это, но и много большее. Той же скалкой по голове или сковородкой по хребтине.

А она — нет, терпит мое присутствие, выслушивает, старается держаться ровно, пусть ей это и не нравится. Иногда кажется, она даже мысленно матерится, а вслух — ничего, сдержанность и самообладание.

Она изменилась. Повзрослела, стала не то чтобы спокойнее, скорее уравновешенней, уверенней в себе, пластичней и женственней.

Это я заметил не сразу, а вычленил вот так постепенно, из личных наблюдений в пару встреч, из докладов парней, из сегодняшнего телефонного разговора.

— Прости, что перебила, — Котова спохватывается раньше меня.

Вот только извиняться ей нет причины.

— Глупости, — обрываю. — Говори, Юль. Что хотела? — настаиваю голосом.

Любая фраза, произнесенная ей лично, а не под воздействием необходимости, как трос, что укрепляет призрачный мостик нашего общения, перекинутый над пропастью из недопониманий, недоверия и обид.

— Я хотела тебя попросить, — начинает она неуверенно.

Делает паузу, прочищает горло, будто боится продолжать. Не тополю, не задаю наводящих вопросов. Молчу, позволяя высказаться.

— Давид, я понимаю, ты хочешь сказать Амине, что являешься ее отцом, но… Черт, это сложно, — слышу, как Юля чуть отстранив трубку, тяжело вздыхает. Смотрю на нее, сидящую на подоконнике и вижу, как она запрокидывает голову и зарывается свободной рукой в волосы, наматывая «хвост» на палец. Нервничает, но заканчивает мысль. — Я хочу попросить тебя не торопиться.

Тараторит скороговоркой. И замирает. Даже дыхания больше не слышно, а силуэт в окне застывает, словно статуя.

Уверен, ждет, что откажусь. Начну настаивать и давить. Опущусь до угроз.

Только зря.

Она — мать. Если считает, что так будет лучше для ребенка, спорить не стану. Но важное для себя уточняю:

— Сколько?

— А?

Ну вот, явно не верила, что получит согласие.

Хотя стоит ли удивляться?

Раньше я, не особо утруждаясь, уговаривал ее на всё, чего хотел сам.