Твое имя

Бьярн бегом нес ее по темным пустым улицам. В номере остались лечебные настои, укладка с инструментами — надо только добраться.

— Потерпи, птаха, — разговаривал он с ней, как с маленькой. — Смотри, мы уже прошли переулок. До «Трех топоров» рукой подать. Сейчас, девочка, сейчас…

Постоялый двор встретил их музыкой, льющейся из обеденного зала, — кто-то играл на лютне, — шумом голосов и запахом пищи. Бьярн шагнул на крыльцо, но Мара, очнувшись, вдруг схватила его руку:

— Увидят… Не хочу, чтобы меня видели такой… Давай через черный ход…

Бьярн только головой покачал, но свернул в сторону, чтобы обойти здание и зайти с черного хода. Мара и сама на себя удивлялась: о чем она думает! Но почему-то так не хотелось видеть сочувствующие взгляды, а еще хуже — саркастические, в которых ясно читалось бы: «А мы что говорили? Баба — она и есть баба. Какую работу можно ей поручить?»

Служанка, задремавшая у кровати Эрла, при виде их вскочила на ноги и застыла в ужасе, словно в комнату вломились чудовища.

— Э-э… Господин… Госпожа…

— Спасибо, ты можешь идти.

Девушка рванула было к двери — ей очень хотелось поскорее сбежать, — но все же у самого выхода притормозила:

— Господин наместник заходил. Спросил, выживет ли Эрл. Я говорю: не знаю, на вид очень уж плох. Он над ним постоял-постоял, покивал и ушел…

— Я понял тебя, — рокочущий голос Бьярна, хотя он вовсе не хотел пугать служанку, заставил ее исчезнуть в коридоре так быстро, что показалось, будто она прошла сквозь стену.

Бьярн уложил Мару на постель и бросился к батарее склянок, стоящих на столе. Мара выставила их на случай, если Эрлу срочно что-то понадобится. Укладка с иглами и льняными нитками лежала тут же.

— Сейчас, сейчас, девочка…

Бьярн зубами вытащил пробку из пузырька с темно-синей жидкостью — настойкой безличника. Поднес его к губам Мары.

— Три капли… — прошептала она.

— Трех мало. Ты останешься в сознании, когда я тебя буду штопать.

— Три! — сказала она твердо. — Я сама… себя заштопаю…

Бьярн только головой покачал, но сделал, как она просила, а потом вложил иглу в дрожащие пальцы.

— Отвернись!

Бьярн отвернулся, и Мара поняла, что он с трудом сдерживает резкие слова, готовые сорваться с языка.

— Проклятие!

Мара не могла удержать иглу, руки просто отказывались слушаться. Кровь между тем все лилась, особенно из раны на бедре, и заливала простыни.

Бьярн выругался сквозь зубы и вдруг выхватил из ее слабых пальцев иглу.

— Можешь орать и злиться. Потом. Потому что сейчас я намерен не дать тебе истечь кровью.

Стянул с Мары сапоги, принялся расстегивать ремень на брюках. Мара вцепилась в пряжку и только отчаянно помотала головой.