Аленький цветочек

Он где-то читал, будто в старину таких Эдиков при аналогичных обстоятельствах выбрасывали в воду. Ох, правильно делали… Звягинцев, потерявший очки, беспомощный и промокший, крепко прижимал к себе Кнопика. «Вот тебе и Му-му…»

Скоро, не выдержав русского напора, одно за другим накрылись американские вёсла. Улучив момент, Скудин посмотрел на дисплей наручного «Касио». Он вообще-то ждал, что шквал выдохнется так же быстро, как начался, но ошибся. Счёт времени шёл уже на часы…

«Товарищи духи, – воззвал он мысленно, – ну нас-то за что? Мы ж свои. И монетку вам бросили…»

Стоило подумать – и неожиданно, как по волшебству (а впрочем, почему «как»?), буря превратилась в обычную непогоду: волны стихли, ветер ослаб, остались только тучи на небе да плотная завеса занудного дождя.

– Ну вот, кажется, пронесло… – Звягинцев погладил Кнопика, дрожащего, мокрого, несчастного, измученного страхом и качкой. – Чего доброго, в самом деле живы останемся.

– Не говорите «гоп», Лев Поликарпович, – посоветовал Скудин. Критически осмотрел нечто, бывшее при жизни веслом, протянул Глебу, сам взял другое, тоже изуродованное до невозможности. Взглянул на пришедший в чувство компас. – Давай, что ли, малый вперёд…

Грести пришлось ещё часа два, не меньше. Под аккомпанемент дождя, жуткие стенания Эдика и хриплое дыхание Звягинцева, вычерпывавшего воду: американская посудина, якобы предназначенная чуть ли не для океанской рыбалки, дала опасную течь. Наконец в мутной пелене показался берег, и на нем яркие огни фальшфейеров. Их ждали.

– Как выразился бы Грин, таки приплыли, – Скудин и Глеб с удвоенной яростью заработали обломками вёсел. – Как раз к обеду. Эй! Эдуард Владимирович! Как насчет стаканчика забортной водички? Ты ведь теперь моряк. Подводник почти…

– Папахену… скажу… – Генеральского сына в тысяча второй раз вывернуло наизнанку, одной желчью, весьма мучительно. – Папахен тебя…

– Знаем, слышали. Задвинет в Чечню. Сделает прапорщиком. – Лёгким движением Скудин выпрыгнул за борт и по колено в воде стал выволакивать лодку на берег. – Только прежде я тебя человеком сделаю.

«По крайней мере попытаюсь…»

К ним уже бежали свои. Совали фляжки со спиртом, плащ-палатки, полотенца, сулили баню, обед и сухое исподнее, благо до лагеря было рукой подать. Боря Капустин поглядывал на Эдика, как Джек Потрошитель на лондонскую проститутку. Виринея почему-то плакала, Веня кутал Кнопика в простыню, близорукие глаза его светились неподдельной нежностью.

– Таки охренеть! – Шихман долго смотрел на остатки вёсел и, ни о чем не спросив, сказал только: – У нас тоже неприятности.