Цинковые мальчики

У кого спросить, вслед за Артуром Кестлером: "Почему, когда мы говорим правду, она неизменно звучит как ложь?.. Почему, провозглашая новую жизнь, мы усеиваем землю трупами? Почему разговоры о светлом будущем мы всегда перемежаем угрозами?"

Расстреливая притихшие кишлаки, бомбя дороги в горах - мы расстреливали и бомбили свои идеалы. Эту жестокую правду надо признать. Пережить. Даже наши дети научились играть в "духов" и в ""ограниченный контингент". Теперь давайте все-таки наберемся мужества узнать о себе правду. Невыносимо. Нестерпимо. Знаю. На себе проверила. До сих пор стоит в ушах крик двадцатилетнего мальчишки: "Не хочу слышать о политической ошибке! Не хочу!!! Если это ошибка, верните мне мои ноги... Две мои ноги..." Тот, что на соседней койке, говорил спокойно, тихо: "Назвали четыре имени... Четырех мертвых... И больше нет виноватых... Нас будете судить!! Да, убивали! Да, стреляли... Вы оружие нам вручили в "зарницу" играть с братьями по классу?.. Вы думали, ангелы возвратятся?!"

Два пути: познание истины или спасение от истины. Опять спрячемся?

У Ремарка в "Черном обелиске": "Странная перемена, начавшаяся вскоре после перемирия, продолжается. Война, которую почти все солдаты в 1918 году ненавидели, для тех, кто благополучно уцелел, постепенно превратилась в величайшее событие их жизни. Они вернулись к повседневному существованию, которое казалось им, когда они еще лежали в окопах и проклинали войну, каким-то раем. Теперь опять наступили будни с их заботами и неприятностями, а война воспринимается как что-то смутное, далекое, отжитое. и поэтому, помимо их воли и почти без их участия, она выглядит совсем иначе, она подкрашена и подменена. Массовое убийство представало как приключение, из которого удалось выйти невредимым. Бедствия забыты, горе просветлело, и смерть, которая тебя пощадила, стала такой, какой она почти всегда бывает в жизни - чем-то отвлеченным, уже нереальным. Она - реальность, только когда поражает кого-то рядом или тянется к нам самим. Союз ветеранов был в 1918 году пацифистским: сейчас у него уже резко выраженная националистическая окраска. Воспоминания о войне и чувство боевого товарищества, жившее почти в каждом из его членов, Волкенштейн ловко подменил гордостью за войну. Тот, кто лишен национального чувства, чернит память павших героев, этих бедных обманутых павших героев, которые охотно бы ее пожили на свете".

Когда вижу, как надевают "афганскую" форму, прикалывают медаль "От благодарного афганского народа" и идут к ребятам в школу - не понимаю! Когда заставляют мать десять-двадцать раз рассказывать о погибшем сыне, после чего она еле добирается до дома, - не понимаю.

У нас было много богов, одни теперь на свалке, другие в музее. Сделаем же богом Истину.