Цепи его души

Пусть даже Эрик и говорил о том, что мы не в ответе за чувства других людей, мне все равно казалось, что я была слишком груба, и, пожалуй, жестока.

Я могла бы, по меньшей мере, просто спокойно ее выслушать. Могла бы…

И это тоже не давало мне покоя.

Заметив мое настроение, Эрик предложил съездить в город, и я согласилась.

Воцарившийся в Лигенбурге мороз смягчала городская ярмарка, открывшаяся к Празднику Зимы. Пока что она работала только по выходным, но ближе к новому году каждая из лавочек будет открыта семь дней в неделю. Сейчас они, украшенные разноцветными флажками и красочными коробочками, выставленными для привлечения внимания, создавали праздничное настроение.

Площадь короля Витейра, залитая холодным солнцем, сверкала высокими окнами и шпилями окружающих ее зданий, мимо нас проходили люди, богато одетые и не очень, родители с детьми, джентльмены и леди, парочки: ладони женщин чинно покоились на сгибах локтей их кавалеров. Было что-то удивительное и волшебное в том, чтобы идти вот так рядом с Эриком, не скрываясь и не таясь. Встречая заинтересованные взгляды и отвечая на них улыбкой.

Город искрился рыхлым от холодов снегом, счастливыми лицами, ожиданием праздника. А в самом деле, ведь не так долго уже осталось до дня, когда надо будет украшать елку.

Мы как раз проходили мимо статуи короля Витэйра, и я вскинула голову. Если перед королевским театром освободителя Энгерии изобразили на лошади и с мечом, в камне, то здесь бронзовая статуя короля опиралась на трость, а голова была гордо вскинута.

— Восхищаюсь им, — сказала я. — Он столько сделал для своей страны.

— А даже если чего-то и не сделал, это дописали.

Вот не люблю, когда Эрик в таком настроении. Не люблю — и все!

— Витэйр действительно освободил Энгерию, — заметила я. — И ничего дописывать здесь не надо.

— Ну разумеется. А Робер Дюхайм просто стоял в сторонке и держал знамя.

— Робер Дюхайм? Это тот ужасный…

— Тот ужасный некромаг, который ценой своей жизни вытащил страну из-под лапы Луанской империи, да.

— Хм, — сказала я. — История говорит другое.

— История пишется теми, кому это выгодно, а ты слишком доверчивая, Шарлотта.

— Нельзя же жить, ни во что не веря.

— Чрезмерная вера приводит к разочарованиям.

— А чрезмерное недоверие — к несчастью, — заметила я.

— Несчастье — понятие субъективное.

Мы же выбрались в город не за тем, чтобы спорить, честное слово.

— Впрочем, есть кое-что, чего я понять не могу, — кивнула на оставшуюся за спиной статую. — У него было трое детей, законная жена и любовница, с которой он проводил все свое время.

— Опять в тебе говорят пережитки твоего пуританства.

— Дело не в пуританстве. А в том, что она была его постоянной женщиной.

— То есть временную ты бы поняла?

— Эрик! — воскликнула я.