Цель

Мне писали Хоуп и Карин, но я пролистываю их сообщения и нажимаю на имя Такера.

Под сообщением есть фото малышки, спящей в кольце его рук. Мое сердце сжимается, а место между ног – которое я считала убитым родами – бешено пульсирует. Нет ничего сексуальнее, чем любящий отец.

Такер заставляет все мои гормоны легкомысленно отплясывать.

«Потому что не хочу тебя оттолкнуть», – хочется написать мне, но я, конечно же, не набираю это.

Хоуп и Карин купили мне книгу «Иди, мать твою, спать». Я читала ее Джейми сто раз. Она не работает. Это просто мусор. В выходные Джейми решила, что у нее аллергия на сон. Единственный раз, когда она хотя бы закрывает глаза, – когда я двигаюсь.

Хотя я могу читать и ходить одновременно, спать и ходить – уже за пределами моих способностей, поэтому третью неделю в юридической школе я начинаю, не дочитав восемьсот страниц. Притаскиваю себя в аудиторию, не прочитав ни единого слова для занятий по контрактам. Я осилила уголовное право, и это все.

Остается надеяться, что профессор Клив вызовет сегодня кого угодно, кроме меня.

Мистер Баглиано, который выглядит итальянцем сообразно своей фамилии, послушно пересказывает два принципа, которые мы изучили ранее.

– Предложение и соглашение. В суде рассматривалось дело «Карлил» о том, может ли реклама считаться офертой. Его вел английский апелляционный суд, он постановил считать это обязательной односторонней офертой, которая может быть принята любым, кто отзовется на рекламу.

– Отлично, мистер Баглиано. – Профессор Клив сверяется со своим списком, где, полагаю, указаны наши имена.

Я закрываю глаза и молюсь, чтобы мое имя волшебным образом исчезло оттуда.

Мое сердце проваливается куда-то в желудок, и я отчаянно начинаю сканировать аудиторию, как будто могу прочесть ответ в глазах одногруппников. Над их головами не появляется горящей лампы, впрочем, как и над моей.

Профессор Клив поджимает губы.

Мистер Габриэль бросает на меня сочувственный взгляд, затем выравнивает свои идеально сложенные листочки с заметками и продолжает обсуждать обоюдность, необъективность и прочее дерьмо, о котором я не имею ни малейшего представления.

Я кладу на место тетрадь со своими куриными каракулями. В одном месте чернила потекли и пропитали страницу, когда я пустила слюни, заснув на ней, а рядом красуется пятно от грудного молока и детской отрыжки.

Сложно слушать продолжение лекции из-за охватившего меня стыда, но я делаю пометки в надежде, что, когда буду позже просматривать всю эту чушь, станет понятнее.

После окончания лекции профессор Клив просит меня подойти.

Он сплетает пальцы и кладет на них подбородок.