Тайные тропы

Как только стемнело, Ожогин и Грязнов встали из-за стола и начали одеваться. Им предстояла прогулка к Юргенсу.

Впервые за все время друзья заметили в особняке Юргенса оживление. В одной из комнат кто-то играл на пианино, из спальни доносился шум голосов.

В зал вошли одновременно из передней Ожогин и Грязнов и из спальни — Юргенс с крупной, уже в летах рыжей немкой и молодым оберлейтенантом в форме летчика.

— Мои друзья, — представил Юргенс Ожогина и Грязнова, — моя супруга... мой сын...

— Прошу за стол, — объявила сразу же жена Юргенса и предложила следовать за ней в столовую.

Молодой Юргенс оказался неразговорчивым, угрюмым, но очень жадным до еды и напитков. Внешне он больше походил на мать и, несмотря на то, что ему было всего двадцать пять лет, имел совершенно лысую голову. Он почти не принимал участия в разговоре и только изредка, когда к нему обращались, отвечал короткими фразами или кивком головы.

Зато жена Юргенса отличалась разговорчивостью, однако, она никогда не кончала того, о чем начинала рассказывать.

Она, например, заговорила о трагической судьбе мужа ее родной сестры — Ашингера, но если бы друзья сами не слышали об этой истории, то так и не узнали бы, что же, в конце концов, произошло со злосчастным подполковником.

Госпожа Юргенс несколько раз в продолжении обеда спрашивала, обращаясь поочередно к Ожогину и Грязнову:

— Вы не слышали о моем папа? А вы? — удивлялась она. Но кто ее «папа» и почему друзья должны были знать его, так и не сказала.

Юргенс, видимо, дорожил мнением жены и всячески оберегал ее покой. Когда он заговорил с друзьями по-русски, жена его сделала умоляющее лицо и, закрыв уши пальцами, произнесла:

— Карл, ради бога... я не могу переносить этот язык...

Юргенс больше не пытался заговаривать по-русски.

К высказываниям же сына, редким и неумным, отец относился больше чем пренебрежительно. Молодой человек брался рассуждать о вещах, о которых он, очевидно, не имел ни малейшего представления, но выводы делал смелые и говорил авторитетным тоном.

— Берлина русским не видать, до этого дело не дойдет, — сказал молодой Юргенс, запихивая в рот паштет.

Отец бросил на него неодобрительный взгляд, как бы говорящий: «этакий болван, а берется рассуждать», и болезненно поморщился.

Такая же гримаса появилась на лице отца, когда оберлейтенант пытался обосновать позиции Чан Кай-ши и генерала де-Голля.

После сытного обеда друзья получили возможность прослушать несколько музыкальных пьес в исполнении госпожи Юргенс.

Она играла так долго и так энергично, что у Никиты Родионовича разболелась голова.

Выручил всех молодой Юргенс. Усевшись в угол дивана, он вскоре уснул и стал выводить носом громкие рулады.