Тропами вереска

Они кивнули понятливо, спорить не стали, знать, тоже нагулялись уже на ярмарке! Только Таир тронул меня за руку, оглянувшись грустно на притихшие кибитки кочевников.

– Как же так, Шаисса? – помрачнел он. – Вся эта ворожба черная – от Шайтаса, демонская. Неужто нет никого сильнее его?

– Есть. – Я пригладила мальчишке темный вихор. – Есть, Таир.

– Светлый Атис? – с надеждой спросил он, а Лелька хмыкнула.

– Человек, – вздохнула я.

– Да где же человек сильнее? – округлил глаза парнишка и швырнул сердито свой увядший венок из одуванчиков. – Слабые люди да глупые, вон как плясали под дудку демона на площади! Чуть тебя на костер не отправили! Да и сейчас – прошли мимо беды и не оглянулись!

– Люди любить умеют. А еще прощать и верить, – улыбнулась я. – И это такая сила, что и демон противиться ей не может. Идем, Таир, поймешь еще… Чуть позже, когда старше станешь.

Он скривился, не поверив, и всю дорогу был задумчивым да мрачным. Леля тоже притихла, залегла между девчоночьих бровей хмурая складка. Так и молчали до самого дома.

Из Ивушек уехали с конюшим, который по пути распевал песни, погоняя смирную лошадку. Лелю и Таира я отправила с покупками в лесной домик, а сама отправилась в поместье, готовить его к возвращению княжны с гуляний.

Дворовые большей частью все еще веселились на ярмарке, и за белыми стенами дома было непривычно тихо. Я заглянула в кухню, поздоровалась с Белавой, а потом поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Прислушалась к звукам и толкнула темную дверь. Здесь тоже все осталось по-прежнему, как я запомнила: багровые занавеси с золотыми кистями, тяжелый стол на массивных ножках. И портрет на стене. Странно, что Велена его сохранила, – верно оттого, что брат ее на холсте как живой был. Смотрел со стены, прищурившись, искривив губы в усмешке. Когда ухаживать за мной князь стал, мне его кривая улыбка красивой казалась, а после ненавидеть ее начала. Но живописец постарался на славу: я рядом с супругом казалась на полотне бледной тенью. В светлом платье, волосы в косах, глаза опустила. Стою бочком, положив руку на плечо сидящего в кресле мужа. И не явит портрет кровавых полос на моей спине, что заставляют кривиться от боли, не заметны судорожно сжатые в кулак пальцы. Князь улыбается, а жена его скромно стоит рядом, смотрит на супружника, как и полагается. И глаз моих заплаканных никто не заметит, на полотно глядючи. Но то и к лучшему. Во взгляде, пусть и нарисованном, часть души живет, ни к чему всякому проходящему в нее заглядывать. Рядом с нашим портретом – пустая рама, а прежде там с холста улыбалась Велена.

Я со вздохом подошла ближе. Прикасаться не хотелось, да что там! Смотреть – и то тошно, но надо. Нехорошие у меня подозрения появились, проверить надо бы.