Троя. Пепел над морем

— Ты чего смотришь? Сними его! Вон тот! Нарядный! Это он Ахиллеса убил!

— Что тут еще? — напрягся Парис и повел взглядом по сторонам. Он увидел того, кого называли Филоктет. Могучий воин, с необычайно длинными руками, кажущийся горбатым от распирающих хитон мышц, ухмылялся ему прямо в лицо и натягивал огромный лук. Сын Приама сделал то же самое.

Парис резко отпустил свою тетиву, но ее звон растянулся в неправдоподобно длинный, тягучий звук, как будто само время вокруг него начало останавливать свой бег. Он уже понял, что не успевает… Царевич видел стрелу, которая летела прямо в него, чуть подрагивая, изгибаясь и медленно, даже несколько лениво поворачиваясь вокруг своей оси. Он знал, что это невозможно. Не может человек видеть полет собственной смерти, такое лишь самим богам под силу, но отрицать очевидное было нельзя. Время растянулось до немыслимых пределов, и Парис, не отрываясь, смотрел, как широкий, словно лист наконечник неумолимо приближается к нему. Он попытался уйти в сторону, но не смог. Попытался закричать, но крик застрял в его горле. В том самом месте, куда через мгновение ударила стрела Филоктета. Мир вокруг потух навсегда, и царевич полетел в бескрайнюю голубую высь, жалея лишь о том, что не успел проститься с той, кого на самом деле любил.

Хеленэ бездумно смотрела на натянутую перед ней ткань. Она молчала, как молчали и рабыни, которые обычно трещали подобно сорокам. Никто из них не решался нарушить жуткую тишину, навсегда поселившуюся в этом доме. Женское ремесло успокаивало басилейю, но только не сегодня. Тонкая нить, которая держала ее душу на земле, не давая улететь в Тартар, лопнула сегодня, когда она увидела тело своего мужа. Парис был непростым человеком. Он хвастал без удержу, врал, не краснея, и без зазрения совести расхищал чужое достояние, прикрываясь отцовским именем. Да у него, откровенно говоря, и вовсе совести никакой не было. Но зато он был красив как бог, и он любил ее. А она любила его. И ей было плевать на все остальное. На осуждение знатных троянок, лопотание которых она едва понимала. На то, что она здесь была совсем чужой, не имея больше ни единой близкой души. И даже на то, что стала объектом всеобщей ненависти, когда флот ахейцев причалил у стен Трои. Она готова была терпеть все что угодно, когда Парис был рядом. А вот теперь его нет. И зачем она живет? Зачем дышит? Зачем ест? Хотя… Она ведь ни крошки не съела с того самого момента, как ее мужа завернули в саван и положили в могилу, что была в одном ряду с могилами других царевичей. Опустел дом Приама, обезлюдел…

— Хеленэ!

В дом вошел Деифоб, брат мужа, суровый воин, пропахший кровью и потом. Он смотрел на нее как-то странно, с затаенной усмешкой.