Елена Троянская

Только углубившись в эти занятия, мне удавалось отвлечься от лица Париса, глядевшего на меня отовсюду.

Смогу ли я когда-нибудь восстановить его прежний облик, который любила столько лет, и стереть из памяти ужасное распухшее лицо его предсмертных часов? Оно заслоняло собой прежнего Париса. Отравленные стрелы Геракла украли не только жизнь Париса, но и его красоту.

В оцепенении и бесчувствии я вдруг начинала выкладывать одежду Париса из сундуков на пол. Дрожащими руками я разглаживала складки, расправляла туники, готовила их к приходу хозяина. Я не чувствовала себя сумасшедшей: желание, чтобы Парис вернулся, было столь острым, что казалось исполнимым. Всеми силами души я обращалась к нему и призывала его, упав на одежды, которые еще хранили его запах.

Я вынырнула из мглистого сумрака — скорее всего, из тумана Аида. Пальцы сжимали ткань. Я лежала на полу.

Появилось дрожащее пятно света — кто-то внес масляную лампу и склонился надо мной.

— Елена, вставай! Как не стыдно! — Эвадна присела, погладила меня по голове. — Как им не стыдно! Бросили тебя одну.

— Да. Парис бросил меня одну. — Я посмотрела в ее глубокие глаза.

— Я говорю про твоих слуг. Как они посмели уйти?

— Я сама их отослала. Я никого не хотела видеть. Даже тебя.

— Тебе нельзя сейчас оставаться одной. Это опасно для души.

— Что же делать? Я одна, даже когда ты рядом. Никто не может разделить со мной горе.

— Все равно, рядом с тобой должен находиться живой человек, — настаивала Эвадна.

— Зачем отвлекать людей от их дел? Какой в этом смысл? — Я медленно встала на ноги. — Ступай, Эвадна. Мне никто не нужен.

Я хотела остаться в темноте.

Погребальные игры. Я даже не стану описывать их. Разве имеет какое-либо значение, чьи лошади пришли первыми в состязании колесниц, чье копье улетело дальше, чьи ноги пробежали быстрее? Одно показали результаты этих игр: троянцы устали, троянцы измучены, они выступали вяло и неуклюже. Война подточила их силы, как грызуны подтачивают стену. Я вручала победителям призы — доспехи и оружие Париса. Я расставалась с ними без сожалений — они служили мне только тяжелым напоминанием. Шлем Париса достался какому-то упорному юноше, пусть он хранит и чтит его как реликвию.

Первый, самый торжественный, пир прошел по всем правилам. Парис председательствовал на нем, как некогда Троил и Гектор. Боль всех потерь сплавилась в одну скорбь — скорбь о погибающей Трое. Подали любимую еду Париса — жареного козленка и медовые лепешки. Такие же сладкие, как лепешки, произносились речи, за которыми скрывались обвинения — их никто не решался высказать вслух.

Из всех присутствовавших только Приам, Гекуба и я действительно горевали о Парисе. Другие лишь делали вид.