Трогать нельзя

Смотрела на него, в его темные, внимательные глаза, в которых не было и тени того выражения, с которым он целовал меня после выпускного…

Знала, что он развлекается в клубе с разными бабами. Смотрела, как он заходит с ними в подъезд. У меня окна в квартире как раз в сторону двора. Я все прекрасно видела.

И нет. Баб не считала.

Потому что, к тому времени, когда он все же решился… Я, наверно, перегорела.

Или нет?

Мне иногда кажется, что это все было не со мной. Что это какая-то другая девчонка была, дикая, безбашенная, горящая.

И она еще немного горела с ним.

Он сумел зажечь опять.

Та стерва, Маринка, ничего такого не сказала.

Кроме одного.

Она мне глаза открыла на происходящее. И уронила прямо на землю.

«Ой, ты — сестра Сережи? Я тебя видела у него на заставке в телефоне! А я у него забыла кошелек, можно пройду, поищу?» — голос ее, милый-милый, и глаза, честно распахнутые…

Я впустила.

«Какая я забывчивая, все время теряю то одно, то другое, удивительно, как еще голову не потеряла, хотя потеряла, так влюбилась в Сергея, так влюбилась…»

И рыскает по сторонам, типа, ищет что-то. А я хожу следом и смотрю на нее.

Марина, так эту девушку зовут. И я не раз ее с братом видела.

И она меня знает.

Как его сестру.

Мало кто в городе в курсе, что мы — не родные.

Его друзья — не все в курсе. Его партнеры — не в курсе.

И мне надо бы сказать этой щебечущей овце, что я не сестра ему, но как? Если он ей другое сказал?

И могу ли я так сказать? Могу? Нет?

«Знаешь, милая, я хотела поговорить с тобой насчет этой фотографии у него на заставке… Она очень неприятная. Ты там в трусах и с голой попой. Человек, который не в курсе, подумает, что ты — прям девочка по вызову. И вообще, это странно, когда сестра такие фотографии откровенные шлет брату. Много чего подумать могут. Я — то, конечно, все понимаю, и Сереженьке верю, но у него же положение, он — видный человек, часто на всяких деловых мероприятиях бывает… Вы — брат и сестра. Как-то неправильно это, не находишь?»

Она молчит, я молчу, перевариваю. И понимаю, что надо бы что-то сказать. Но не говорится. Никак. Потому что есть в ее словах правда. Есть.

«Ой, вот же он! Спасибо тебе, милая, что пустила! Ну увидимся еще, Сереженьке привет!»

Дверь за Мариной уже закрылась давно, а я все стою и перевариваю произошедшее.

И вся эйфория, весь кайф невозможный, что все еще блуждал в крови, резко сходит на нет.

Я сажусь на кухне, тяну уже приготовленный крепкий кофе. И зубы стучат о край чашки.

А ты — дура эгоистичная, Тата. Только о себе думаешь.

И его практически заставила ведь.

Приперлась к нему, набросилась. Полуголая.

Пьяненькая.

Ну как ему устоять?

Мужик же!

И, судя по нашему первому поцелую, его ко мне тянет все же.

Вот и сорвался.

А теперь… Может, он жалеет. Наверняка жалеет.