Трогать нельзя

Тем более, что, как говорят, инфаркты сейчас ранние, а у меня сплошные нервы последнее время.

Не добавляй мне, малыш, ладно?

Время для нас двоих.

Если у женщины болит губа, то это не повод ее не целовать.

К тому же есть такие приятные места, в которые поцелуешь — и по телу приятная дрожь.

И у нее и у тебя.

Нежная кожа чуть ниже ушка, шея, ниже, туда, где начинается плечико, затылок, там можно прикусить. Обычно к этому времени женщина уже дрожит сильнее. И, очень часто, стонет и раздвигает ноги. Сама.

А если у тебя есть еще такой девайс, как борода, то ощущения становятся острее. Это и щекотно и возбуждающе.

Я говорил, что мое самое любимое время дня — это, когда я смотрю на сонную Татку?

Так вот, еще более любимое, это когда есть возможность не только смотреть, но и трогать, целовать, дразнить.

Вчера мы вырубились на диване.

Не дошли до комнаты.

Татка была все еще не в себе после произошедшего, я, честно говоря, тоже, потому мы заказали еды и сели смотреть «Теорию большого взрыва».

Да, в пять утра.

Да, у меня вот-вот должен был начаться новый, мать его, рабочий день.

Да, надо было выяснить еще кучу моментов, например, как отдохнули дядьки в моем спортклубе, как себя чувствует бедовая Элька и смелый, хоть и хлипкий Юрик.

Но в тот момент мне не хотелось никуда двигаться, ничего выяснять. Хотелось быть рядом с Таткой. И не разговаривать. А просто обнять ее, ощутить ее тепло, ее запах. Просто осознать, что все прошло, что она со мной, в безопасности.

И потому я на заказал пиццу, сгреб сестренку под бок и положил на весь окружающий мир болт."

"Мы ели жирные «Четыре сыра», смеялись над Шелдоном, обнимались и ни о чем не говорили. Я не спрашивал, какого хера она делала на гонке с непонятным Юриком, и что вообще значат ее сообщения Эльке. Она не огрызалась и не отстаивала свою, совершенно неприемлемую для меня, точку зрения. И это был, наверно, самый крутой откат от ситуации, какой вообще возможен.

Мы уснули в обнимку на широком диване, и последнее, на что у меня хватило сил, это накинуть на нас плед.

И теперь я смотрю на спящее чудо в моих руках и ловлю себя на том, что хочется остановить мгновение.

Вот это вот незамутненное, искреннее счастье. Одномоментное. Сиюсекундное.

И в то же время невозможно смотреть на нее и не трогать, не целовать.

Татка сонно причмокивает губами, совсем по-детски, а я нагибаюсь и дышу, как зверь, дышу своей самкой, ее чистым, немного пряным запахом. И от этого руки сжимаются крепче, губы сами собой, непроизвольно проходятся по гладкой коже плеча, видной в широком вороте футболки.

Она морщится, хмурит бровки, вздыхает, непроизвольно выгибаясь и подставляя мне тонкую шейку. И я пользуюсь, счастливый, как дурак, этим ее подарком.