Тринадцатый странник

Моим отцом. Посмотрел в глаза, затянутых дымкой боли и слез. И ничего не почувствовал. Медленно разжал пальцы.

— Никогда не произноси его, — тихо сказал я.

Дориций бессильно уронил руки.

— Ты изменился, сын. Ты не можешь найти в себе силы, чтобы простить…

— Простить? — Давно я так не смеялся. — Что я должен простить, отец? Измену? Предательство? Венчание в этой проклятой часовне? Или кинжал, который она сделала под руководством Аргуса?

— Но она не ударила… — безнадежно возразил Дориций.

— Это лишь случайность, что не ударила. — Я отвернулся.

— Я думаю, ты ошибаешься, сын. — Древний схватил меня за руку. — Поговори с ней! Ты еще можешь все изменить! Отпусти девочку… Ты достаточно мучил ее, слышишь?

— Не лезь! — Стряхнул ладонь старика, которой он пытался меня удержать. — Не лезь! Аргус получит свое. Даже не сомневайся. — Я снова рассмеялся. — От него не останется ничего, даже пепла. Даже эфира.

— Нет… — прошептал Дориций. — Ты хочешь вызвать его на поединок?

— О да, — с предвкушением произнес я. И повернул голову. Сейчас Аргус был похож на кусок мяса, висящий на цепях. Но он восстанавливался. Конечно. Он Древний, и убить его можно лишь в кругу странников. — Уходи, Дориций. И не пытайся меня остановить. Скоро все закончится.

— И для тебя тоже, — с мукой сказал старик. — Разве ты не понимаешь? Ты убиваешь не только их. Ты губишь себя. Кем ты становишься, Ландар?

— Богом? — усмехнулся я. — Или демоном. Все едино, отец. А теперь уходи. Я принял решение, и ты ничего не изменишь.

Дориций мигнул, склонив голову. Для Древнего он всегда был слишком мягок. Верил в созидание, пытался помогать людям. Надеялся на что-то…

Я мотнул головой, отгоняя мысли, и поманил пальцем одну из женщин.

— Займись делом, — приказал я, усаживаясь на диван. Обшивка оказалась неприятно влажной, поморщился. И стена с отсутствующим камнем — прямо передо мной. Лица там не было.

Но я смотрел. Все время, пока между моих ног старалась очередная служанка. А может, и родовитая, хрен их разберешь… Мне на это наплевать. Я смотрел туда, где темнело отверстие, смотрел, не отрываясь. Надеялся? На что? Не знаю. Я ненавидел ту, что была замурована между стенами. Ненавидел так сильно, что не мог дышать. И в то же время…

Увидеть бы. Еще раз.

Оттолкнул девушку и пошел к стене. В ноги впились осколки графина и фарфоровых тарелок, вчера здесь было весело. Остановился. Сердце стучало где-то в горле — сухом, наполненном вязкой желчной горечью. Я положил ладонь на сырой серый камень. Имя билось внутри, норовя соскользнуть с языка. Но я заталкиваю его внутрь, я давлюсь им, не позволяя ему вырваться сквозь сжатые губы.

Я больше не назову это имя. Нет дороги назад.

Камень отзывается молчанием. Камень безмолвен, в нем нет тока жизни, лишь тлен.