Трое из Леса. Первая трилогия

Лесные птахи умолкли, даже белки перестали носиться над головами.

Олег встал, отряхнулся. Мрак долго смотрел, как волхв взбирается в избушку, пробормотал:

– Как это он рек: поворотись к лесу… гм… дупой, а ко мне передним местом…

Таргитай поправил:

– Не дупой, а задницей! А то не повернется. В заклинаниях надо быть точным.

– Не задницей, а задом, – сердито поправила Лиска. – Дерево уже поняло бы.

Таргитай ответил грустно:

– Мы ж не деревья.

Олег нарочно наелся не-спи-травы из бабкиных запасов, та жгла желудок и отгоняла сон. От усталости ныла спина, ногам не мог отыскать места, но глаза таращились в темноту, а сердце бухало сильно и часто.

Во тьме слышал, как тихонько спрыгнул кот, на миг в щели мелькнул черный силуэт. Кожаны, как спелые груши, падали с балки, исчезали, словно растворялись во тьме. Дважды чувствовал движение воздуха – летучие звери пролетали совсем близко, едва не царапая по лицу. Олег почти не дышал, даже зажмурился, чтобы не видеть мелькающих в темноте горящих, как угольки, багровых глаз.

К полночи кожаны перестали залетать в избушку, охотились вдали, кот не появлялся вовсе. Олега начало клонить в сон. Лесные птахи давно утихли, спали. Изредка вскрикивал лесной зверь, тревожно прошумел в вершинах случайно залетевший ветер.

Не скоро, едва ли не под рассвет, послышался далекий свист. Наверху треснуло, заскрежетало. Посыпалась труха, заскреблось. Зазвенела заслонка печи, гупнуло. Олег услышал тяжелый вздох, хлопок, шарканье подошв, сухие щелчки кремня по огниву.

Лучина долго не разгоралась. Затаившийся Олег слышал раздраженное бормотание, искры прыгали по всей избушке. Наконец возник и распространился трепетный оранжевый свет. От печи метнулась огромная костлявая тень, изломалась в углу.

Посреди комнаты возникла маленькая сгорбленная старушка, в протянутой руке сыпала искрами лучина. На ее плече выгнул спину горбом огромный кот. Оба выжидающе смотрели на Олега. Глаза кота нехорошо горели, он терся о щеку старухи, вкрадчиво намурлыкивал.

– Здравствуй, бабушка, – сказал Олег сдавленно. – Подобру ли странствовала?

Старушка молча и недобро рассматривала сидящего на лавке доброго молодца. Совсем не старческие глаза на сморщенном, как печеное яблоко, лице смотрели остро, цепко. Она измученно опиралась на клюку. Лучина в дряблой руке подрагивала, опускалась.

– Подобру? – повторила она дребезжащим голосом, словно хотела вслушаться в слово. – Откуда я знаю, что добром кличется на этот раз?

Безбоязненно повернулась спиной, ушла в угол. Там вспыхнул и залил комнату ровный свет масляного светильника. Старушка, не обращая на гостя внимания, возилась с печью, двигала горшками, заслонками. По избе пошел терпкий запах растертых трав, запахло едой.