Три женских страха

И Акела своего доктора хочет привезти – ты помнишь Фо?

Не помнила я никакого Фо, как не помнила и связи с этим Акелой, на которого так часто ссылается в разговоре папа.

– Отдай пистолет, Саня. – Отец осторожно вынул из моих пальцев оружие и отдал охраннику. – Вот подлечишься – и будешь стрелять сама.

Я с сожалением проводила глазами пистолет, скрывшийся вновь в кобуре под мышкой у охранника, и вздохнула.

– Папа, скажи… а вот ты говорил, что со мной еще был брат. Что с ним?

– Он жив, но лежит в реанимации. Я его тоже заберу, когда будет можно. Это странно, Сашка, – у тебя травмы тяжелее, голова все-таки, и вот ты здесь, а он пока в коме, хоть и ранен в грудь. Я к нему охрану посадил, чтобы как с тобой не вышло.

Семен… Семен… в голове заворочалось что-то тревожное, то, чего почему-то нельзя говорить папе. Что-то связанное с Семеном.

Папа снова завел разговор об Акеле. Я уже слушать это не могу, но он не успокаивается, и пришлось сделать вид, что я внимательно слушаю, а самой пытаться восстановить в памяти еще хоть что-то.

– Ты бы знала, Санька, что он пережил, – говорил отец, присев на подлокотник кресла и опираясь на свою трость. – Нашел он вас на лодочной станции, в машину обоих погрузил – и пулей в город. Пока ехал – набрал мне, я тоже подтянулся, и Моня с Бесо подъехали.

Услышав два незнакомых имени, я встрепенулась:

– Не помнишь? Моня – бухгалтер мой, а Бесо – почти как брат, у нас бизнес общий. Ты у них на глазах росла.

Какие-то силуэты всплыли – толстый приземистый грузин и почти такой же толстый, только еще в странных очках, державшихся только на горбатом носу, человек в светлом пальто. Не помню, кто есть кто…

– Ну, мы-то раньше подтянулись, у больницы машину встретили, – продолжал папа. – Открыли дверки, а там… Семка-то вообще почти не дышал, врачи сразу сказали – гарантий нет. А ты глаза то открывала, то снова закрывала – в крови вся, волосы слиплись, комок сплошной. – Он постарался незаметно вытереть глаза, но я все равно увидела.

Из дома к нам спешила Галя с двумя чашками, над которыми поднимался пар.

– Вот, Ефим Иосифович, чайку горячего с молочком, а то холодно, застудите Санюшку, да и сами застудитесь. – Она подала одну чашку отцу, а вторую поднесла к моим губам, и я сделала глоток.

– Все, иди, – велел папа, забирая у нее вторую кружку. – Иди, сам я.

Галя убежала, а он продолжил:

– Я врача в приемном к стене прижал, говорю – ты мне скажи, мил-человек, она жить-то будет? А он – я тебе гадалка, что ли? Как пойдет, мол. Ну, тут Акела не вынес, поднял его за халат и шипит: «Если не выживет – сожгу». Кое-как мы его втроем из приемного-то вытолкали. Он на крыльцо сел, закурил и говорит – поеду, раз вы тут, посмотрю, что можно найти там, на станции.