Зултурган — трава степная

Ведь не все так приветливы и делятся своим добром, как в доме Нохашка.

А Нохашк угощал не только чаем. Каждый вечер в его доме гостей ждал новый рассказ о какой-нибудь бывальщине, виденной на чужбине. Помнил он и многие старинные песни, охотно их исполнял под домбру.

Сюда на огонек спешили бедняки пастухи, отогревали не только настывшие на морозе кости, но и душу. Да и как быть людям, если даже бессловесные твари, всякая животина теснее жмется одна к другой в лихое время, лишь бы дождаться весны.

Отказать людям в тепле, утаить скудный запас съестного, не распахнуться перед гостями в душевном доброте Нохашк не мог. Не умел этого делать, не учился. Любимой его поговоркой, привезенной с Дона, была: «На миру и смерть красна!» Слов ее он не понимал, но святую суть погудки чуял нутром.

— Сделаешь людям добро — окупится сторицей, — рассуждал в кругу домашних бедняк.

Булгун только вздохнет, бывало, ставя большой котел чая для каждодневных гостей, хозяйка ведь: помнит о запасах. Но все равно приготовит еду на всех, своих и пришлых, даже из последнего…

Булгун пролежала больше года парализованной и вот пять дней тому назад скончалась. Собрались родственники, похоронили ее, стали думать, как быть с детьми? Церену пошел четырнадцатый. Нюдле — девять. Что можно придумать для их устройства? Сходились и расходились старики, иные возвращались вновь с узелком еды, да так ничего и не придумали.

Сумерки готовы были перейти в ночь, когда у дома Нохашка спешился молодой верховой, подъехавший с восточной стороны.

Церен в это время сидел у печи и топил ее камышом. Справа в углу на столике коптила керосиновая лампа без стекла.

— Мендевт, дети! — поздоровался вошедший человек.

— Нарма! — первой вскочила с лежанки Нюдля. Девочка обвила худенькими ручонками темную от загара шею двоюродного брата.

Церен вылез из-за кучи камыша, провел рукавом по глазам.

Пока болела мать, Церен на людях не плакал, никто не видел его слез. Плакал он по ночам, в подушку. К утру подушка становилась тяжелой, будто набита сырой травой. Днем, в заботах по хозяйству, время проходило быстро, а по вечерам на какое-то время в доме наступало оживление: появлялись Шорва и сын Сяяхли — Саран. Шорва иногда укладывался здесь и на ночлег. В такие ночи Церен тоже не плакал. Но сейчас, при виде Нармы, не мог сдержать слез.

Нарма был родом из аймака Налтанхин. Его мать — старшая сестра Булгун. Если искать родственников по крови, то ближе Нармы никого для Церена и Нюдли в степи не осталось. Церен так уж хорошо и не знал Нарму, видел его лишь несколько раз, но слышал о нем от матери часто. В прошлом году, когда они жили семьей на зимнем стойбище, Нарма приезжал и гостевал у них пять дней.

Нарма был ростом высок. Волосы, черные и густые, буйно вскипали надо лбом.