Зултурган — трава степная

 — Как ты можешь поносить все здешнее и не замечать добрых начал? Твой отец — скотопромышленник, делец, у него здесь целые стада, в другой стороне лесопильные заводы, водяные мельницы, крупорушки, И все же в нем душа мягче, к людям он относится терпимее. Отец и то верит, что ничего вечного нет, жизнь меняется, всегда менялась… И если помочь этим переменам сознательно, с толком, без эгоистических устремлений, то иная жизнь, пробуждение миллионных масс наступит уже теперь, а не через сто или двести лет.

— Все это я уже слышал от тебя. Теперь еще один социалист нашелся, Араши Чапчаев. Обнимайся с ним, хоть до поцелуев. А мне скучно все это! Фанатики вы, одиночки! Вот привезешь ты однажды эти перемены в хотон, а у тебя украдут лошадь и самого пристукнут!

— Только, пожалуйста, без пошлости! — рассердился Вадим. — И Араши ты не трогай! Не понял ты Чапчаева — дело твое, а дилетантски рассуждать о том, что тебе совсем неизвестно или по классовым соображениям неприемлемо, — пошло! Согласен?

— Не согласен! — отвечал Борис.

Вадим впервые заметил: верхняя губа у Бориса дергалась в нервном тике. Он сбавил тон разговора, не уступая в главном:

— Араши Чапчаев — обычный калмыцкий учитель. Он не знает трудов ученых социалистов, как и мы, невежды, но зато он вот как сыт страданиями народа! И уже кое-что делает, чтобы облегчить жизнь людям!

Вадим запустил пальцы в густую, слегка кудрявившуюся со лба черную шевелюру Бориса и, встряхнув его голову, спросил:

— Ты согласен помочь Араши?.. Говори: согласен?

— Нет, нет и нет! — упрямо твердил Борис, пытаясь освободиться от цепких рук. — Тебе, балбесу, помогал и еще помогу. Тебе! Которого знаю и понимаю. А их не знаю, не понимаю, а потому и не хочу. С тобой же и подраться иной раз хочется, господин калмыцкий доктор, чтобы выбить из этой вот башки твои утопические идеи!

Они принялись по-мальчишески тузить друг друга, пока не скатились с телеги чуть ли не под ноги своих лошадей.

Вадим наконец устал, распрямился, стряхнул с плеч прилипшие соломинки.

Кругом тишина. В хотоне не осталось ни одного взрослого, ни одной животины, кроме их лошадей. Все ушли в степь. Никто не мешает спокойно подумать о пережитом, насладиться первозданной тишиной. Думалось почему-то не о Бергясе, заслонившем было своей экзотической фигурой всех остальных, а о вчерашнем знакомом учителе из недальнего рода Абганерова.

Был тот Санджи Боянов знаменит не только среди сородичей-хотонцев. Самые богатые купцы юга, рыбопромышленники, заводчики не скупились на дары, чтобы заполучить на свою сторону в тяжбе с противником умного, изворотливого, познавшего законы калмыка. Редко когда проигрывал на судебных процессах дотошный адвокат.