Товарищ "Чума" (СИ)

— Да о чём вы говорите? Как так не осталось у вас никакого смысла в жизни? А семья? А дочь? Она у вас просто чудесная девушка! Добрая, отзывчивая, отважная! — зачастил я. — Меня, вот, спасла… Любит вас, хоть и не сходитесь вы сейчас в некоторых вопросах. Думаю, что она такая же, какой и вы были в молодости. Так вспомните всё хорошее! Нельзя жить одной лишь чёрной местью.

— А что, понравилась тебе моя Акулинка? — Глафира Митрофановна проницательно взглянула мне в глаза. — Так вот и женись на ней. Породнимся. А детки ваши такую силу ведовскую обрести смогут… Такие задатки меж собой скрестить, а после и им подыскать подходящие пары…

— Так-так, тещенька! — произнес я, повысив голос. — Не кажется ли вам, что это уже натуральной евгеникой[2] попахивает? На скользкую дорожку ступаете, Глафира Митрофановна! Хотите нацистам уподобиться? Тогда давайте уже всех неполноценных, кто без задатка ведовского, «под нож» определять. Только помните, что кто-то может и вас в неполноценные записать…

— А ты откуда об этом знаешь? О евгенике? — Неожиданно «сделала» стойку товарищ доцент.

О! Вот как раз и для тёщеньки шикарный псевдоним нарисовался. Товарищ Доцент — звучит!

— Мать писала, — усмехнувшись, пожал я плечами.

— Что-то ты темнишь, товарищ красноармеец, — вернула мне ответную усмешку Глафира Митрофановна. — Такое ощущение, что ты не консерваторию кончал, а учебное заведение совсем другой направленности. Да и речь у тебя слишком… странная, что ль… Словечки необычные временами проскакивают… Словно наш ты… и не наш…

— О как! Так тещенька меня тоже, выходит, раскусила? Опытная стерва! И глаз наметан. Ну, так зона и лагеря — та еще школа жизни. А я ведь, действительно, человек совсем другого времени и совсем другой страны. И это, наверное, внимательному человеку бросается «в глаза».

— А давай-ка начистоту, «товарищ», — неожиданно предложила она. — Кто ты на самом деле?

— Да кабы знать, Глафира Митрофановна? — виновато развел я руками. Рассказывать, что я из будущего я ей не собирался. Легенда с амнезией есть, и я буду её придерживаться, чего бы мне это ни стоило. — Не помню же ни черта!

— А я тебе вот что скажу… — Мамашка вытащила из-под стола руку, в которой оказался зажат наган убитого полицая, и направила ствол прямо мне в лоб. — А не засланный ли ты фрицами казачок? Руки на стол! Быстро! Ферштейн, немчура?

И когда только успела вооружиться? Я ведь и заметить не успел.

— Э-э-э, мамаша, вы чего, с дуба рухнули? — возмутился я, но руки на стол положил.

С неё станется — психованная после всех жизненных невзгод. Пальнет еще. А промазать тут сложно.

— Или настойка вам в голову дала? Какой я фриц? — продолжал я заговаривать ей зубы, прикидывая как половчее выдернуть наган из её руки.