Тоннель

Сухие щеки покрылись пятнами, на макушке качался седой вихор — словом, деда проняло, и оробевший Валера страдал в своем углу, прятал глаза и гадал только, когда до шефа дойдет наконец, что никакой трибуны нет, а есть только он, Валера, с саквояжем и зонтом. И чем это для него, Валеры, в результате обернется. Тем более что поначалу дед говорил обычное — про международную ситуацию, пропаганду и заговор против России, а потом пошли совсем уже чужие официальные слова вроде «стратегическая программа», «эвакуационный протокол» и «капсула жизнеобеспечения», которые мгновенно слились для Валеры в ровный бессмысленный гул, как радиопередача на иностранном языке, и он привычно, по инерции просто перестал слышать. Заскучал и снова принялся думать про жену, которая ждет его к ужину, про оставленный без присмотра Майбах и про то, что деду пора напомнить про лекарство и как это лучше сделать — прямо сейчас или все-таки дождаться, пока тот угомонится. Но тут шеф соскочил с кресла и метнулся к дальней стене, где открылась новая дверь, и за ней Валера увидел койки. Два ряда стальных двухъярусных коек с обтянутыми целлофаном матрасами.

— А строить ведь не хотели, залупы конские, — сказал дед. — Потепление отношений у них, блядь. Разрядка. Еле пробили мы тогда на комитете. Бюджет у них, блядь, не резиновый. И чего б они сейчас делали со своим бюджетом. Молиться на нас должны!

Вот теперь он точно говорил не с Валерой, а с давнишним каким-то невидимым оппонентом. Тон у него сделался ядовитый.

— Сотрудничество у них международное. Америка наш друг, Европа нам не враг. Дебилы, блядь. Развалили страну, по кускам отдали — и за что? Где они, ваши друзья? Вот они, друзья ваши! — тут он вскинул сухой кулак и показал ненавистному собеседнику дулю. — Спохватились как обычно, за пять минут до пиздеца. Под землей теперь будем сидеть, как крысы.

В убежище гражданской обороны Валера был всего однажды, в 93-м. Кум возил тогда из Турции джинсы и кожаные куртки, и помещение под склад досталось ему по дешевке, потому что располагалось неудобно, в ебенях на Алтуфьевке, и забито было списанной советской рухлядью. Они едва не надорвались, вытаскивая на помойку ржавые тюремные нары, школьные парты и стулья, распухшие от сырости тумбочки и щиты из ленинского уголка. Но сначала, ясное дело, снялись на кумов новенький полароид — в рассохшихся противогазах, на фоне плаката «НЕТ ГОНКЕ ВООРУЖЕНИЙ». На плакате дядя Сэм на тощих паучьих ногах крался к земному шару, зажав под мышкой пузатую атомную бомбу.

— Это что же... — начал Валера, и во рту у него стало сухо. — Я не понял, Илья Андреич, это как же...