Том 4. Пожиратели огня (с илл.)

Я принял их любезное предложение, надеясь отыскать у них в стране знаменитую ящерицу с хоботом, которой до сих пор еще нет в моей коллекции. Не беспокойтесь обо мне; я в скором времени увижусь с вами в стране нагарнуков, куда мои новые друзья обещали меня проводить.

Это тяжеловесное послание было подписано: «Джон Джильпинг, эсквайр, будущий лорд Воанго из Воанго-Холла».

Чтецом овладел неудержимый хохот, который быстро сообщился его друзьям, потом Кэрби, потом нирбоа, которые захохотали из учтивости, сами не зная чему; чудовищный смех, точно мощный взрыв, сотрясал окрестности в течение по крайней мере пяти минут.

— Не переводите письмо Черному Орлу со всеми подробностями, — сказал канадец графу, когда смех несколько утих. — Он никогда не простит его Джильпингу.

— А потому, что Джильпинг позволил себе выразиться непочтительно о великом вожде.

— Поверьте мне: у Черного Орла обостренное самолюбие.

— Хорошо, будь по-вашему!

Возвращение фуры и весточка от почтенного Воанго донельзя упрощали вопрос об отъезде. Времени и так было потрачено много, нужно было спешить на Лебяжий прииск, чтобы прибыть туда по крайней мере в одно время с Коллинзом и его отрядом, которые теперь наверняка успели далеко уйти вперед.

К счастью, мустанги, быстроте которых обязано было своим спасением семейство Кэрби, отдохнули в конюшнях фермы и снова были годны к службе. Однако, чтобы дать благородным животным время хорошенько оправиться после бешеной скачки, друзья решили в первый день не садиться на них, а вести их за собой на поводу.

После трогательного прощания с Кэрби и его домашними канадец, Оливье и Лоран поместились в фуре, чтобы отдохнуть после ночных треволнений. Что касается Виллиго, то его железное тело не нуждалось в отдыхе. Он встал во главе каравана, который под его предводительством снова двинулся в путь.

Мог ли спать Виллиго, когда для него наконец настал желанный, великий, давно ожидавшийся им день? Пятнадцать лет ждал он его с тех пор, как, возвратившись с охоты, нашел у себя дома мертвую молодую жену и сожженную хижину. Мог ли он спать, когда он готов был плясать, петь, предаваться всевозможным дурачествам, когда ему казалось, будто вся природа сочувствует его торжеству? Нет, это для него было совершенно невозможно.

Пятнадцать лет кряду он то надеялся, то впадал в отчаяние, то снова надеялся и опять отчаивался. Он дал себе страшную клятву остаться без погребения, остаться блуждающим каракулом до тех пор, пока смерть его жены не будет жестоко отомщена.

И теперь, когда наконец наступил этот великий день, неужели Виллиго был способен хотя бы на миг забыться сном, хотя бы на миг отрешиться от радости, охватившей все его существо?.. Нет, это было немыслимо.