Патриот. Смута. Том 4

Что детей болезных здесь мало? Еще до Маришки, когда расспрашивал и выяснял — было же. Здесь людей бедных, захребетников прилично живет. И все с семьями же.

Ходил пацан, милостыню собирал вот и говорил, что я царь. Мало ли что ребенку в башку взбредет. А потом, небось, бабы сказывали. Такими темпами мы до самого Иисуса на осле из тумана, вышедшего к воротам, договоримся…

Вздохнул я. Зубами скрипнул на дурость такую.

— А под вечер, когда вы там с татарами бились, туман поднялся, а из него… — Несмеян снова бухнулся на колени. — Колокола били, и песня лилась. А еще… Еще…

Мне захотелось дать ему затрещину. Туман! Неужели и вправу господа бога видели самого?

— Еще? — Да, давай уже, козырь свой вываливай, чего трясешься-то. Проверю, угадал или нет.

— Говорят люди, индрика зверя видали. — Пролепетал кабатчик.

Еще хлеще. Приплыли… Попа в мыле. Черт тебя дери и еще сотня чертей маринуй. Вы что, полоумные все, что ли. Ну, конь, мало ли откуда. В тумане путник заплутал, шел. Какой индрик! Какой единорог! Мать честная. Прости меня господи, с кем я разговариваю.

Выдохнул. Злость стала сменяться смехом.

— Так, а сам-то ты видел чего или слышал?

— Люди сказывают, государь.

— Ты мне тут, что решил… — Процедил я сквозь зубы, давя смех. — Ты же трактирщик. Ты таких историй сотни слышал. Как ты в такое верить-то можешь? А⁈

— Так я… Так поначалу…

Ох ты же… Выругаться бы покрепче так, чтобы у всех вас уши в трубочку завернулись. Одна бабка другой сказала, что старик ее кашлянул, а через час уже поминать его пришли всем селом.

Люди сверх меры испуганные, здесь не скажешь ничего. Маришка их в страхе держала. Потом сожгли ее, здесь еще татары на пороге стоят, мужики воевать ушли. Кто повел их? Какой-то… Ну а кто я им? Да по факту — хрен с бугра, если так, по сути, рассудить.

Явился, возглавил, повел в битву. Да — боярин, да — воевода умелый, да — организовал всех и делами своими уважение заслужил быстро. Невероятно быстро. Но — я же не родич им, не земляк, если так взглянуть. Пришел из самой Москвы один, без войска, и как-то все завертелось так, что сложилось как надо.

Можно ли видеть в этом божественное проявление?

Отчего простому человеку не увидеть-то? Только вот трактирщик, непростой смертный.

— Все? — Спросил я вздохнув. Все тот же бред, слухи и сплетни. Пустая болтовня.

— Нет, государь. — Он громко сглотнул, опять сжался.

— Письма. — Он трясся. — Вечером люди на постой встали, пятеро. Усталые, побитые, конными пришли. Лошадки их прямо совсем плохенькие.

— Сказали… — Он икнул. — Сказали с Поля.

— Да кто знает-то. Заплатили. Вроде казаки. Не татары. Поздно было.

— Ну? — Что-то ты тянешь, никак не вытянешь.

— А утром, как собирались, я расспрашивать стал. Говорят, что письма у них в Елец, Тулу, Лебедянь и еще… Не помню я, господарь.