Только между нами (СИ)

 — Скажи ещё спасибо, что я тебе яйца не отрезал.

Если бы я мог говорить, то обязательно сказал бы ему, что у него кишка тонка даже посмотреть, как меня его наёмник избивает, а не то что отрезать мне яйца. Наверное, хорошо, что боль настолько сильна. Она глушит унижение.

— Только сунься к ней. Живым тебя не оставлю, и ни один мент даже дела не заведёт. Тебя просто не найдут, понял?

Я шевелю пальцами на руке. Двигаются. Отлично. Вытаскиваю средний и прижимаю его к полу. Надеюсь, увидит.

— Всё ещё весело тебе, щенок? — разъяренно рявкает Родинский, и дышать вдруг становится невозможно: он наступил мне на шею ботинком. — Одно моё слово, и ты овощем на всю жизнь сделаешься. Кому ты нужен будешь после этого, вундеркинд херов? Думаешь, Стелле? Она первая от тебя ноги сделает, когда ты будешь в психушке слюни пускать. Хочешь так?

Я жмурюсь от нарастающего давления в черепе и молчу. Это только в кино всё выглядит круто. Когда обездвиженный герой собирается с силами и на финальных секундах даёт злодеям по соплям. А на деле ни хера. Лежишь на полу, корчась от боли, и думаешь: «Только не проломите мне башку». Потому что овощем я не только Стелле, но и себе не нужен. Сука, только не трогайте голову.

— То-то же, — самодовольно хмыкает Родинский в ответ на моё молчание и убирает ногу с шеи.

Я жадно хватаю воздух и ртом, и носом. Кислород никогда не был настолько желанным.

Он пытается сказать мне что-то ещё. Наверняка сыплет угрозами, но я его не слушаю. Никого и никогда я не ненавидел так, как ненавижу его в эту секунду. Если бы я мог встать, то обязательно попытался бы его убить. Потому что унижению всё-таки удалось заглушить рёв боли.

— А с ним что? — приглушённо бормочет гэбээровец.

— Пусть сам выбирается. Урок он усвоил.

Я не до конца понимаю, удалось ли мне уснуть этой ночью. Скорее это был баланс между реальностью и забытьём, в котором нервы даже на секунду не получили расслабления. Мой мозг слишком запрограммирован на то, чтобы в любой момент я могла вскочить и помчаться туда, где предположительно находится Матвей.

Тело липкое от пота, и в глаза будто насыпали стеклянной крошки. Я стягиваю с себя плед, заботливо наброшенный мамой, и опускаю ноги на пол. Часы показывают начало шестого. Проверяю телефон и ощущаю, как безысходность и паника наваливаются на меня с новой силой. Ничего. От Матвея нет никаких известий.

Я снова набираю его номер — наверное, в пятидесятый раз — и в ответ слышу всё тот же неживой голос, сообщающий, что абонент недоступен. Зажмурившись, беззвучно сцеживаю задавленную истерику. Где он? Как мне жить, если по моей вине с ним что-нибудь случится? Что делать сейчас? Звонить в полицию? И что мне им сказать? Что мой знакомый не выходит на связь… сколько? Восемь или девять часов? Они даже слушать меня станут.