Точно как на небесах

Хотя оранжевый цвет никогда не был его любимым. Оранжевый – слишком резкий цвет. Он появлялся, когда его не ждали, а Маркус предпочитал жизнь без сюрпризов.

Голубой. Вот хороший цвет. Приятный и успокаивающий. Светло-голубой. Как небо. В солнечный день.

Или глаза Гонории. Она называла их лавандовыми – с самого детства, – но, по его мнению, они такими не были. Во-первых, они для этого слишком ярко светились. Лавандовый – плоский цвет. Почти настолько же невыразительный, как и фиолетовый. И слишком вычурный. Он заставлял вспоминать старых леди в трауре. С тюрбанами на голове. Маркус никогда не понимал, почему лавандовый цвет шел в траурном календаре после черного. Разве коричневый не лучше? Какой-нибудь более умеренный оттенок?

И почему пожилые леди носят тюрбаны?

Это чрезвычайно интересно. Маркус никогда раньше так напряженно не думал о цвете. Возможно, ему следовало быть внимательнее, когда отец много лет назад заставил его учиться рисованию. Но в конце концов, какой десятилетний мальчик будет тратить четыре месяца на вазу с фруктами.

Он снова подумал о глазах Гонории. Они немного голубее, чем лавандовые. Хотя в них и есть фиолетовый оттенок, делающий их столь необычными. И это правда – ни у кого нет таких глаз. Даже у Дэниела глаза немного другие. Более темные. Ненамного, но Маркус замечал разницу.

Гонория, впрочем, не согласится. В детстве она любила повторять, что у нее и Дэниела одинаковые глаза. Очевидно, она желала быть ближе к брату, непременно хотелось найти с ним что-то общее.

Ей хотелось участвовать во всем. Именно этого Гонория всегда желала. Неудивительно, что ей так не терпится выйти замуж и сбежать из тихого, пустого дома. Ей нужны шум и смех.

Ей нужно не быть одинокой. Ей нужно никогда не быть одинокой.

А здесь ли она еще? Было очень тихо. Маркус снова попытался открыть глаза – безуспешно.

Он повернулся на бок, радуясь освобождению от чертовых пут. Он всегда спал на боку.

Кто-то коснулся его плеча, потом поправил одеяла. Он попытался пробормотать что-то, высказать свою признательность, и, похоже, ему это удалось. Гонория спросила:

– Ты проснулся?

Он снова забормотал. Кажется, больше ничего он сделать не мог.

– Наверное, чуть-чуть проснулся, – произнесла она. – Лучше, чем ничего, полагаю.

Маркус зевнул.

– Мы все еще ждем доктора, – продолжила она. – Я надеялась, что он уже будет здесь. – Она замолчала, потом радостно добавила: – Твоя нога выглядит гораздо лучше. По крайней мере так говорит моя мама. Буду честна с тобой – мне твоя рана еще кажется ужасной. Но не такой, как утром.

Утром? Неужели уже полдень? Как бы ему хотелось открыть глаза.

– Она удалилась в свою комнату. Я имею в виду маму. Она сказала, что ей надо отдохнуть от жары. – Еще пауза, и снова: – Здесь действительно очень жарко.