Счастье любит тишину

А в один из очередных своих приездов Костромин застал соседа в гостях у родителей и спросил про светящиеся огоньки в глазах Варюшки, и окулист, усмехнувшись, объяснил:

– По своей сути человеческий глаз – это сложная оптическая система, состоящая из преломляющих линз. Роговица – это та внешняя линза, которая прикрывает непосредственно радужку и зрачок и имеет определенный угол выпуклости. Пространство между роговицей и радужкой является передней камерой, а угол, образованный периферией роговицы и радужки глаза, называется углом передней камеры, через него происходит отток внутренней жидкости через сложную дренажную систему. Это, так сказать, внешняя часть устройства глаза. Представил? Так вот, у нас всех практически одинаковые эти углы преломления. Их величина зависит от размера глаза, его формы и еще нескольких параметров. У твоей жены просто уникальное строение роговицы, крайне редко встречающееся, она имеет особую выпуклость и форму, которая фокусирует в луч рассеянный свет в гораздо большей степени, чем у других людей. Только и всего. Никакой мистики, чистая физика и биология.

В простую физику и биологию Костромину верить не хотелось, столь прозаическое объяснение огоньков в глазах любимой его не устраивало категорически, и он предпочел держаться своей тайной, не высказанной никому версии – что это чистая, жизнерадостная душа Варюхи светит для него изнутри, обогревая своим теплом. Хоть он и не признавал особо никакой романтики, а про ее «лампадки» думал всегда именно так.

Не светит теперь. И не согревает.

Не приходит теперь к нему ее образ, только в странных воспоминаниях, являющихся не по его воле и не подконтрольных Юрию.

Всего за каких-нибудь две-три недели у Костромина наладился новый жизненный распорядок. Юра почему-то стал очень мало спать, если проводил вечер с Ритой, то возвращался домой, как правило, около часа ночи или чуть позже, падал на кровать, как убитый, и проваливался в черный, беспробудный сон часов до пяти утра.

И просыпался резко, в один момент.

Если же в этот вечер он не был у любовницы, то засыпал где-то в двенадцать и просыпался около четырех – и тоже в один момент. Вот тогда-то и приходили воспоминания про угробленную им бывшую счастливую жизнь – и мучили, и манили несбыточной надеждой.

И однажды вот таким утром, наверное, через неделю где-то, когда волна солнечных, ярких картин о прошлом пропала, как оборвавшаяся кинолента, Юрий почувствовал неудержимую тягу к какой-нибудь физической нагрузке, чтобы хоть чем-то заглушить изматывающую душевную боль.