Тёмное сердце ректора Гордеева

 – Подойдешь к нему после всех, скажешь – какой вы, Демьян Олегович, замечательный руководитель, что решили для нас эту проблему, мы так страдали от этих древних батарей, нам так было холодно, так мокро… Мы ведь страдали? Вот вспомни сейчас – страдали?

Я послушно покивала – действительно вспоминая, какой ужасной из-за этих батарей была зима, и как мы постоянно должны было подкладывать под протекающую секцию тряпки, а когда уезжали надолго, то и посуду подставлять…

– Вот! – Элька удовлетворённо улыбнулась. – Вот про это и думай, когда подойдешь к нему… Слезу можешь пустить, чтобы казаться искренней. А потом ррраз – и бросилась ему на шею. Спаситель мол вы наш! Герой и покровитель! Чмокнула по-быстрому и бегом оттуда!

С этими словами мы подошли к двери лекционного зала. Я тяжело и вымученно вздохнула.

– Если он меня убьет…

– Я сделаю объявление в соцсетях и заберу твой планшет, – заверила меня эта мелкая зараза.

Все лекцию меня трясло, и головой я была до такой степени не в теме, что, если останусь после сегодняшнего опасного предприятия жива, то придется переписывать у Эльки конспект.

Хорошо, что Буркова еще не всем успела растрепать о том, на что я подписалась чтобы не платить ей проигранные двадцать тысяч – кроме пары приближенных к нашей «королеве», никто на меня не смотрел и моего взвинченного состояния не замечал.

Посреди урока Элька тихо встала, вышла и вернулась с какой-то таблеткой.

– На выпей – это валерьянка из аптеки, – прошипела, передавая мне. – А то ты его укусишь, так зубы стучат.

– Может, все-таки деньги найдем? – простонала я.

– Не найдем, – отрезала Элька. – К тому же, Буркова уже счетчик включила – помнишь, она сказала, что каждый день проценты будут капать? Так что ты уже не двадцатку должна, а почти двадцать пять, если откажешься.

– О боже… – я разжевала таблетку, которую должна была проглотить, поморщилась от горечи и запила, обливая грудь водой. Потом закрыла глаза и еще минут пять так сидела, пока не перестали трястись руки.

В качестве аутотренинга принялась думать о том, какие могут быть в этой истории плюсы. Точнее, что пошло лучше, чем могло бы теоретически пойти.

Ну, например – Буркова могла бы заставить меня соблазнить и переспать с Горынычем, и это было бы гораздо хуже, чем просто поцеловать его «плотно сжатые, охренительно-мужественные губы». Хотя бы потому что это было бы невозможным – в сердце у него, наверняка, камень, а в штанах – всё залито цементом.

Во-вторых, несмотря на подавленное настроение, я всё же сообразила, что в такой день одеваться так, как я обычно одеваюсь, не стоит, и вместо одного из миленьких, коротких платьишек, которые я обычно ношу, и своих обычных колготок с туфельками, надела самую простую, пусть и тонкую футболку и синие джинсы.