Тигровый, черный, золотой

Джеймсов Бондов не существует."

"Колесников – кто угодно, только не дурак. Потому он и спокоен, что понял все это раньше своего пленника. Его беспокоят только крики. Человек, которого пытают, может голосить так, что этот вопль не удержит никакой кляп. Поэтому сначала он сделает все, чтобы лишить Мирона сил. Чтобы тот не мог даже орать, а только всхлипывал и хрипел от боли.

Все это промелькнуло в голове Акимова, пока он наблюдал, как его палач стаскивает с него обувь.

«И что теперь? Сказать ему, где картины?»

Он судорожно искал выход. Скажет – и его убьют через пару часов. Объяснит, как все было на самом деле, – убьют тотчас же.

Нужно попытаться выиграть время. Вытерпеть пару ударов молотком, чтобы его капитуляция не выглядела фальшиво. Назвать ложный адрес. Колесников наверняка отправит для проверки Майю… Значит, у Акимова будет не меньше часа, пока жена этого выродка проверяет укрытие.

За час может что-нибудь случиться.

Колесников поднял на него опухшие глаза.

– Где картины? – Он, кажется, мог задавать этот вопрос бесконечно. – Мигни, если готов сказать.

Акимов смотрел на него в упор, не мигая. На лбу у него выступил холодный пот.

– Ну, как знаешь. Зря ты это…

Он уселся на ноги Акимова верхом и взял не самый маленький гвоздик, как втайне надеялся Мирон, а здоровенный, даже не со спичку – с палец длиной. Акимову было бы легче, если бы он видел в этом акт устрашения. Когда можно рационально разобрать мотивы врага, это как-то успокаивает. Но в том-то и беда, что он понимал: никакого устрашения не задумывалось. Просто этот гвоздь лежал ближе – только и всего.

Как и Акимов, Колесников понимал, что все ограничится максимум тремя гвоздями. И нет никакой разницы, какого они будут размера.

Когда острие кольнуло его, он не выдержал и дернулся.

Колесников вывернул голову:

– Где картины?

Акимов молчал. Гвоздь был приставлен точно по центру ступни. Колесников перехватил молоток поудобнее и приноровился, несколько раз замахиваясь и в последний момент останавливая боек возле шляпки.

– Если ты решишь изображать Иисуса, имей в виду… – Он говорил без интонации, словно жвачку тянул. – У Фаины гвоздей много. Распятием не ограничимся. Последнюю дюжину я забью тебе в глотку. Ты мне не нравишься, Акимов. Никогда не нравился. По-моему, Акимов, ты законченный козел…

Даже если бы у Мирона не было кляпа, он ни слова не смог бы выдавить в ответ на это признание.

По тому, как заерзал Колесников, усаживаясь покрепче, он понял, что сейчас последует удар. И не выдержал – отчаянно забрыкался, пытаясь сбросить эту тушу, и замычал от бессилия. Гвоздь по-прежнему царапал кожу. Вопрос заключался только в том, саданет ли Колесников по шляпке или промахнется и залепит молотком по подошве.