Тибо, или потерянный крест

Никогда ни одна женщина не светилась таким мягким сиянием, хотя темные круги под большими глазами говорили о печали и, придавая этой воплощенной иконе больше человечности, делали ее и более желанной. Он медленно отбросил плащ, опустился на одно колено и, протянув к ней обе руки, ждал, и ни единым словом они не разрушали чар...

За годы разлуки оба они сотни раз представляли себе это волшебное мгновение. Им не нужно было слов. Тибо знал, зачем Изабелла его позвала, и, пока корабль нес его к ней, посылал с ветром каждое слово своей любовной мольбы и был уверен в том, что она его услышит и желание его будет исполнено...

Глядя ему прямо в глаза, она шагнула к нему, оттолкнула ногой упавшие ей под ноги и мешавшие идти подушки. Один-единственный шаг, а потом ее прелестные пальцы расстегнули украшенную жемчугом золотую пряжку платья. Взмахнув руками, словно крыльями, она сбросила его с себя, словно дар поднеся любимому двойной розовый плод грудей. И, привстав на цыпочки, нагая и обворожительная, бросилась в протянутые ей навстречу руки...

Изголодавшийся Тибо страстно рванулся навстречу, сомкнул объятия на живом атласе нежной кожи. Кровь тяжело стучала в его висках, чресла пылали. Прижав к себе возлюбленную, он позволил своим рукам медленно скользить по ее телу, а она, обхватив его голову обеими руками, сама запечатала ему рот первым головокружительным поцелуем.

И сама раздела его, торопливо и немного неловко, а его это восхитило, потому что ее неловкость и поспешность выдавали трогательную неопытность, удивительную для молодой женщины, трижды побывавшей замужем. Ее шелковистые пальцы чуть подрагивали на его загорелой коже, обводя контуры мускулов, зарываясь в темную поросль волос у него на груди... а затем он поднял ее и отнес на постель, и они растворились в бесконечных ласках и поцелуях, завершившихся ослепительной вспышкой, но тотчас они начали все сначала. Они так давно томились друг по другу, что этот ненасытный голод невозможно было утолить...

Тибо уже успел изведать радости плоти. Когда он только прибыл в Эль-Хаф, старик испытал на нем власть гашиша, и тогда он узнал странную эйфорию, ощущение обладания безграничными возможностями. Как и все, кого Синан воспитывал в своих орлиных гнездах, он наполовину пробудился в сказочном месте, в роскошной беседке наподобие тех, в каких на Востоке укрываются в знойные часы... Открытая беседка в благоухающем саду казалась отлитой из золота, как и все, что в ней находилось... как и гладкое тело гурии. С ней он и познал то сладострастие, которого всегда старался избегать. Сначала — из-за Бодуэна, но потом и по осознанному выбору, потому что хотел сохранить себя в чистоте для чистой любви, жившей в его сердце, и потому что перед глазами у него была распутная Аньес.