The Мечты. О любви

Но зацепился за него так, что перестал различать голос Реджепа рядом. Вскинул брови: что смотришь?

А она взяла и не отвернулась. Лишь сосредоточенно изучала его, чуть хмурясь. Ее лицо, расцвеченное огоньками вечерней иллюминации, казалось ему совершенно нереальным. Он думал, что и забыл, какая она, а на самом деле помнил. Вообще все помнил. И почему-то в это мгновение ясно осознал, что она помнит тоже. Иначе не говорила бы там… у моря. И он бы не услышал всего, что услышал.

Моджеевский сглотнул.

Юлька никуда не исчезла. Переместилась к Жене и отцу. Что-то им рассказывала. А Таня оказалась рядом с ним и Реджепом. Звуки из его мира исчезли окончательно, хотя он даже что-то отвечал сестре. Но, между тем, внутри него болезненно зудело нечто пронзительное, пока не выраженное словами.

Он снова разглядывал ее. Худенькие плечи, тонкую шею. Ноги, слишком открытые, чтобы на них не залипать. Возвращался к лицу, светлому и чистому. К волосам, вившимся крупными кольцами чуть ниже линии ключиц. Моджеевский словно бы собирал воедино ее — которую помнил и какой она стала. И ловил себя на мысли, что ей идут эта взрослость, это платье и эти локоны.

Он никогда не видел ее такой. Он слишком мало ее видел, они слишком мало были вместе, но этого оказалось достаточно, чтобы и через семь лет вспомнить. Помнить. Не забывать.

Постепенно его взгляд менялся, становясь все более жадным, хотя вряд ли он сам себе отдавал отчет, когда это произошло. Теперь Богдан опять и опять возвращался к ее фигуре. Наблюдал ее меняющейся, двигающейся, болтающей с кем-то. Поворот головы, взмах ладони, постукивающая в такт музыке ступня. Он почти не мог от нее оторваться. Оценивал с точки зрения своих вкусов, вполне сформировавшихся за все эти годы. И сознавал, что даже здесь — она исключительна. С ней не работают алгоритмы. С ней вообще непонятно что делать, и, может быть, именно поэтому он по-прежнему так же сильно хочет ее.

Или даже гораздо сильнее, чем в семнадцать лет, потому что теперь четко знает, чего именно и как хочет. И понимал, что едва ли даже и вполовину так ужасно сердился бы, если бы это перестало быть важно.

Перед глазами сама собой нарисовалась четкая картинка — как его собственная мать вместо него принимает вызов и говорит ей те вещи, которые услышала Юлька. Нина Моджеевская умела быть убедительной. Она многое умела, когда чего-то добивалась. И уж точно никогда не считалась бы с чувствами девочки, которую даже не видела, но о которой знала, что она сестра женщины, уведшей ее мужа.

Богдан невесело усмехнулся собственным мыслям. Сам-то тоже хорош. Даже не попытался ее дожать. Так был сосредоточен на своих обидах и злости, что не попробовал. Одному богу ведомо, как сложилось бы, если бы он не позволил ей отстраниться вот так, навсегда.