Терновый венец

Когда развела ноги в шпагате, как не умела никогда – не хватало гибкости и растяжки. Когда скользнула по шесту вниз, переплелась с ним, как вьюнок – с решеткой сада. Когда услышала в тишине зала – в нем никогда не было тишины – чей-то восхищенный вздох. Когда тишина взорвалась изнутри свистом и бешеными аплодисментами.

Танец закончился. Уна второй раз за день застыла на месте, на этот раз охваченная не ужасом, а недоумением, непониманием, недоверием.

Она не привыкла к чужому восхищению. Не привыкла к тому, что мужчины, прежде лениво сидящие за липкими столиками, подбираются поближе к сцене. Что в «Дьяволицах», будто в элитном клубе, на сцену летят купюры под призывы продолжать. И все это – из-за нее. Бесцветной, погрязшей в колдовских иллюзиях Уны.

Она неуклюже собрала купюры и покинула сцену. Стоящая за ней Слоан цепко схватила Уну за руку и прошипела на ухо:

– Какие бы чары ни заставили тебя двигаться, как дьявольская кошка, ты должна рассказать мне, что это. Черт, я душу за них готова продать!

А ведь сказанное Слоан – не совсем фигура речи. Бритоголовая татуированная красотка давно рвалась в «Дурман». И ради своей цели была готова на что угодно.

Слоан как-то призналась, что пару лет назад пыталась стать веретницей – ведьмой, заключившей сделку с фоморами, порождениями мира теней. Она хотела предложить свое тело демону. Обычная плата за их услуги (а в ее случае, за танцевальные способности, артистизм, грацию и красоту) – это колдовская сила веретницы. Однако резерв Слоан оказался пуст. Потому она предложила демону паразитировать в ее теле, то есть вместо колдовской поглощать жизненную силу.

«Долго жить, Уна, я не собираюсь. И становиться уродливой старухой – тоже, – говорила она тогда. – Лучше я проживу лет сорок, зато как!»

А в глазах – мечты о той самой красивой жизни, которая уже казалась Уне лишь сказочным мифом.

То ли Слоан подвело заклятье, то ли ей попался пакостный демон, то ли ее воля была слишком слаба, чтобы выдержать вмешательство чужой темной сущности, но план не сработал. Четыре дня ее рвало чем-то черным – плоть будто сгнивала изнутри. Разумеется, ни красоты, ни грации она не получила. Последние деньги пришлось отдать на помощь третьесортной экзорцистки – как оказалось, даже добряки-друиды из Церкви Дану не помогали тем, в кого, по их собственному желанию, вселился демон. Будто боялись замарать свои белые руки нечистым. Экзорцистки же могли помочь исключительно тем, в чьем теле демон не прижился.

Уна замотала головой.

– Я… Я не знаю, правда."

"– Ты принимала что-нибудь? – жадно спросила Слоан, вглядываясь в ее лицо. – Какие-нибудь чары?

Уна стояла, прижимая купюры к груди, будто пойманная с поличным воровка.

– Да, обычные, иллюзорные.