Сломанная тень

Но сегодня Илья Андреевич заметил, что у Марии Ивановны и остальных детей глаза серые, а у мальчика – карие, носы у всех вздернутые, а у него – длинный и тонкий. И Коленькина манера говорить, выставляя вперед руку, показалась Илье Андреевичу знакомой. На кого-то он очень похож! Вспомнить бы, на кого…

– Дети! Мыть руки и в столовую! – приказал месье Дюпре.

– А суп сегодня челепаховый? – уточнил Сашенька у матери.

– Черепаховый! – улыбнулась она.

– Черепаховый из капусты или черепаховый из гороха? – спросил со смешком Коленька.

– Из свеклы!

– Ула! – закричал Сашенька и первый кинулся из комнаты, за ним побежали и остальные.

– Хорошие у вас детишки! – заметил Тоннер.

– Сама не нарадуюсь! – застенчиво улыбнулась Мария Ивановна.

– А Коленька похож на отца?

– Очень! Только Бобиковы все черноволосые, а Коленька – в меня, белобрысик.

– Спасибо за чай!

– Вам спасибо!

– Увы, не за что! Мне безумно жаль, что ничем не смог помочь. А не знаете, к кому Надежда Сафоновна ездила проверять надежные сведения?

– Нет! Но, может, Нил, слуга ее, знает?

Старичка-лакея Тоннер нашел в спальне. Тело уже прикрыли простыней, в изголовье горели свечки.

Нил сначала отнекивался, но когда Илья Андреевич сам назвал имя человека, к которому ездила в это роковое утро Надежда Сафоновна, разрыдался и кивком подтвердил.

Яхонтов жил на Петербургской стороне, в собственном доме, который Шнейдера поразил. Каменный, на высоком фундаменте, двухэтажный, а внутри – и картины, и гобелены, и фарфор горками, мебель вся гамбсовская, а люстра в гостиной из хрусталя.

– Беда, Петр Кузьмич! – с порога огорошил хозяина Шнейдер. – Бродит этот Пушков по дому, где Ухтомцев квартиру снимал, всех расспрашивает, вынюхивает по углам! Сам видел!

– Пущай расспрашивает! – Петр Кузьмич принимал Шнейдера по-домашнему, в золотистом халате из термаламы[58]. – Думаешь, свидетель сыщется? Думаешь, кто-то видел, как барона душили? Думаешь, сидел этот бедолага и ждал, пока Пушков соизволит зайти? Свидетель перво-наперво нам бы вчера рассказал! Ну что дрожишь, пархатенький?

– Так ведь борозда! Я вам вчера показывал. А на теле Ухтомцева порохового ожога не было, значит, не сам застрелился, кто-то пулю ему в голову пустил!"

"– Ну и что? Приказ у меня есть, негласный. Убийства регистрировать только в самых-самых крайних случаях, если уж деваться некуда, если на глазах сотен людей кокнули. Сказали: делай что хочешь, но чтоб без убийств! До конца года!

– Как это?

– Отвези, к примеру, труп в больницу, пусть принимают как раненного в пьяной драке. Понимаешь?

– Нет!

– Им ведь подсобить не жалко! Раненый так раненый! Приняли, бумажки оформили, а он – бац! Мертвый! Это ведь уже не убийство. В больничке человек помер, от хворобы.