Сломанная тень

Швейцар, добродушный и счастливый оттого, что Пантелейка вернулся живой и невредимый, подмигнул Угарову, дождался, пока Никанорыч уйдет восвояси, и повел на кухню. Обшарив кастрюли и противни, навалил огромную тарелку снеди, поставил перед Денисом.

– Може, и ты порубаешь? – спросил своего ненаглядного казачка.

– Да не хочу я, дядя Пилип. Меня Катерина кормила-кормила, поила-поила. Хорошая она! Только шавка у них злая. Хочешь поглядеть?

– Шо? Никак, намалював, хлопче?

– Да! Мне Данила стопку бумаги подарил и карандаш. Итальянский!

– Ух ты! Молодец! – Филипп Остапович с восхищением посмотрел на протянутый листок. – Постой! А цэ не та шавка, що позаминулого дня навкруги дому бігала?[53]

– Может, и та.

– А ты что, малыш, рисовать умеешь? – спросил с набитым ртом Денис.

– Да! Я – художник! – гордо заявил казачок.

– Дай-ка! – Денис кинул на листок беглый взгляд и вытаращил глаза от удивления: – Действительно, молодец. И на Моську похоже.

– А то… – задрал нос казачок.

– Только вот шерсть плохо прорисована. У Моськи она во все стороны дыбится, а у тебя гладкая, прилизанная. Отрывистыми надо было штрихами…

– Та шкурка-то дурниця! Кому вона потрібна?[54] – заметил Филипп Остапович. – Главное, морда похожа.

– Похожа-то похожа, а вот пропорции неправильные, голова размером с хвост, а в жизни куда больше! – Денису рисунок мальчика очень понравился. Но даже при большом таланте учеба необходима.

– Крутилась шавка! – принялся оправдываться Пантелейка. – Если кто сидит спокойно, или я дом какой рисую, или дерево, у меня все правильно получается. Сейчас альбом принесу…

– Хороший хлопчик, – повторил Филипп Остапович.

– Учиться ему надо!

– Треба! – согласился швейцар. – Да вот где?

– Лет ему сколько? Шесть есть?

– Семь рокив!

– В Академию художеств надо попробовать отдать!

– Нет, что вы! – замахал руками Остапыч.

– Туда и крепостных берут. Главное, чтоб талант! А с Андреем Артемьевичем я поговорю!

– Нет, ни за что! – глаза Филиппа Остаповича налились кровью. – Не отдам агнца в Содом и Гоморру!

– В какой Содом? – удивился Угаров.

– Вы, Денис Кондратович, не знаете… А у меня там однополчанин сторожем…

– Вы из-за голых женщин? Так пока до них дойдет, Пантелейка вырастет. И как иначе человеческое тело научиться рисовать? Бюстами и статуями не обойдешься!

– Говорю, не знаете…

– Денис Кондратович, глядите! – Пантелейка притащил свой альбом. Угаров раскрыл его. Юный живописец рисовал все подряд: воробьев, любимых разносчиков, Фонтанку, Крюков канал, дома. Чем статичней был предмет, тем лучше он получался – проступающим сквозь ночной туман домом с единственным освещенным окошком на четвертом этаже Денис долго любовался.

– Здорово!

– Ну, нам пора! – сказал Филипп Остапович.