Темный инстинкт

 — Моралист чертов…

А Звереву завтра хоронят. Я по ящику слыхал, в «Новостях» передавали: на Новодевичьем. Знаменитости съедутся мировые. Мир-то жалеет ее, ценит, вон каждый день по всем программам трубят. Дескать, какая она была хорошая, великая. Но если об этом нашем паскудстве все же слухи просочатся, думаю, туго Марине Ивановне и на том свете придется… И семье ее тоже. Эти, детки-то ее, родственнички — братец, секретарь, — тоже, между прочим, сегодня улимонивают отсюда. Зверев сказал — до Петрозаводска на машине, а там на частном самолете. Вот как у них, у таких, быстро все организовывается…

Мещерский и Кравченко молчали.

Речная «Ракета» прибыла на удивление точно по расписанию. Сидоров не стал ждать, когда они отчалят, — махнул рукой на прощание и вразвалочку зашагал к машине.

— Наталье Алексеевне привет передай! — спохватился Кравченко. — На свадьбу не забудь пригласить!

Пока «водовозка» (как обозвал «Ракету» Кравченко) не набрала нужной скорости, они стояли на ступеньках у спуска в пассажирский салон. На озеро опускались сумерки, береговые огни уплывали назад, превращаясь из ярких слепящих фонарей в едва мерцающие точки — кошачьи зрачки во тьме. Мотор гудел, внизу у бортов перекатывались-хлюпали маленькие холодные волны.

— На вот, держи, — внезапно Кравченко передал приятелю толстый конверт.

— Что это?

— Деньги. ЕЕ. За это вот за все. — Кравченко закурил. — Твоя половина тут. Не даром же мы столько времени здесь ухлопали.

Мещерский послушно спрятал деньги. «Ракета» набирала ход, становилось холодно.

— Пойдем вниз? — предложил он. — Там буфет, пиво есть. Хотя мы ведь водку пили… Как-то странно, Вадим, пили-пили, а я вроде ничего… Какой-то я уж слишком трезвый… — Мещерский пошатнулся и ухватился за поручни.

— Это тебе кажется. Ладно, сейчас докурю, и пойдем.

Кравченко глотал горький дым. В голове его шумело.

Вот и все закончилось. С тем, что произошло в доме над озером, его уже разделяла полоса черной стылой воды.

И она все ширилась, ширилась… «Чертово дело. Как это ОН сказал? „Все мы гнием“? Все? Значит, не один он такой вот выродок, а, выходит, ВСЕ? И я, В. А. Кравченко, тоже?»

Кравченко с омерзением плюнул за борт. Да как он смеет этот.., этот… Внезапно он увидел перед собой бледное лицо Корсакова, его кукольные, сожженные краской волосы, медлительную походку, грузную фигуру, серые глаза… Тень тени… Совершенно непохож на мать… Или все же похож? У неистовой матери.., неистовый сын.