Темный инстинкт

На следующую ночь он хотел повторить попытку, но появилось непредвиденное препятствие. Во-первых, влюбленный Егор Шипов решил охранять Марину Ивановну и днем и ночью. А во-вторых, Майя Тихоновна, весьма легкомысленно на словах отнесшаяся к ночному испугу Зверевой, очень внимательно отнеслась к этому происшествию на деле. Думаю, они не раз обсуждали на кухне с Александрой Порфирьевной то, что в доме кто-то бродит по ночам. И Майя Тихоновна решила воспользоваться своей бессонницей, подежурить и попытаться выяснить, кто же это был.

К сожалению, как это ни прискорбно, хотя Зверева и наняла нас с Вадькой на роль этаких домашних детективов, Корсаков как раз нас в расчет и не принимал. Увы, мы помехой его планам, по его убеждению, не являлись.

Итак, дело осложнилось, и он решил опять-таки ждать удобного случая: рано или поздно такой бы представился, и тогда бы Марина Ивановна умерла смертью мифической царицы, матери Эдипа. Такое промедление в какой-то мере устраивало Корсакова. В доме матери воцарился хаос — страх, всеобщее недоверие. Привычный мир рушился прямо на глазах. Зверева страдала от этого, и все мы видели, как она страдала. Видел и Корсаков, и это наполняло его душу мстительным торжеством: мать платила по своим счетам той же монетой, что и он.

Настоящим шоком в момент этих мстительных торжеств стала для Корсакова памятная «жесткая беседа» в милиции, когда вы, Шура, напрямую обвинили его в убийстве. Тогда он был на волосок от разоблачения. Его охватил панический страх: «Все пропало, я попался, так и не успев отомстить». Однако ум подсказал: надо бороться против этого пока что голословного обвинения. И он боролся изо всех сил. Когда же уразумел, чем именно вызваны подозрения — только лишь его прежней связью со Зверевой, а не тем, главным мотивом, который почти до самого конца так и оставался для следствия НЕУСТАНОВЛЕННЫМ и ключ к которому фактически он сам вложил нам в руки (иначе, думаю, вряд ли мы вообще догадались), — Корсаков решил, что не все для него еще потеряно. Надо только взять себя в руки.

Ту сцену с истерикой в машине он разыграл классически — этакий великолепный эмоциональный взрыв с битьем стекол, с кровью, с порезом — мелодраматично, театрально: «Они говорят, что я убил Андрея!» — кажется, я слышу его голос. В тот миг он заставил всех, а в первую очередь Марину Ивановну (мать!), пожалеть себя. Напомнил всем о том, что он пережил, потеряв семью, и что теперь его, пережившего такое (!), необоснованно подозревают еще и в убийстве. Мол, все несчастья на мою бедную голову. И Зверева ему поверила. Сразу же. И пожалела.

Тогда это чувство шло у нее от чистого сердца. Остальные же домочадцы… Поверили ли они ему — не знаю. Они подозревали друг друга, и вряд ли «несчастный» Корсаков стал бы исключением.