Темное солнце

После чего сел и, оторвав зубами лоскут от рубашки, стал перевязывать укушенную руку, не обращая на литвинку никакого внимания.

— Ты ответишь за это! — закричала вялая рыба вне себя от гнева. — Богом клянусь!

Она метнулась к комку серой шерсти, неподвижно застывшему на полу, со слезами схватила его и прижала к груди, шепча по-литовски разные ласковые слова. Горностай был жив; его бока мерно раздувались и опадали, но большой пушистый хвост свисал неподвижно.

— Посмотри, что ты наделал! — закричала Анджелика, и Мадленка с удивлением увидела в ее глазах слезы. Горностай дернулся и жалобно пискнул. В дверь протиснулось тревожное лицо дамы в желтом.

— Госпожа, что случилось? Мы слышали…

— Не ваше дело! — отрезала Анджелика, и дама тотчас спряталась. Литвинка обернулась к «Михалу»: — А ты… ты… Прочь с моих глаз!

Мадленка поднялась с места.

— Как вам будет угодно, — сказала она подчеркнуто вежливо и, не кланяясь, пошла к дверям.

— Стой! — крикнула Анджелика. — Подожди, юноша. «Юноша» наморщил нос и взялся за ручку двери.

Анджелика догнала его и положила ладонь на его руку, которую рыжий отрок тотчас же отдернул и даже на шаг отступил.

— Прости меня, — сказала литвинка кротко. — Я просто хотела пошутить. Я не знала, что он так сильно тебя укусит. — Повязка выше запястья Мадленки стала совсем красной. Мадленка хмуро поглядела на нее, затем перевела взгляд на «вялую рыбу». — Я не думала, что ты так рассердишься. Пожалуйста, не держи на меня зла, я вовсе не хотела ничего дурного.

— Я тоже, — сказал «Михал», изобразив кривую улыбку. — Я случайно его ударил о стену. Я…

Он умолк и осекся. Горностай, целый и невредимый, лежал на кресле и как ни в чем не бывало вылизывал шерсть на боку. Уловив на себе взгляд Мадленки, он, однако, злобно тявкнул и отвернулся.

— Вот видишь, — сказала литвинка. — С ним все хорошо. Дай мне теперь взглянуть на твою рану.

Глава тринадцатая,

в которой Мадленка недоумевает

— И не подумаю перед ней унижаться! — говорил рыжий взъерошенный отрок Дезидерию часа полтора спустя. — Шляхтич я или нет, в конце концов? А шляхтич никому не позволит измываться над собой!

Мадленка была сердита, и, надо признать, было от чего. После того, что произошло с горностаем, панна Анджелика сделалась до того сахарна и медоречива, что Мадленке даже подумалось, уж не вселился ли бес в ее новую знакомую. Панна Анджелика винила себя в излишней резкости, кротко просила прощения и обещала, что больше так не будет. Она даже унизилась до того, что собственноручно стерла кровь с Мадленкиной головы и заботливо перевязала укушенную руку, почти не причинив раненому боли.

Потом они разговаривали о Кракове, о том, как трудно жить в монастыре, и о крестоносцах, которых Мадленка видела на дороге.