Темное солнце

Он был пушистый и теплый, с черными, как у Анджелики, бусинками глаз.

— Я знаю, кто это, — объявил «Михал». — Это горностай.

Панна Анджелика тихо засмеялась. Мадленка скосила на нее глаза, пытаясь понять, что тут смешного, — и в это мгновение умильный ручной зверек лениво повернул голову и что было сил вцепился зубами в ее руку.

Боль была такая, что Мадленка взвыла, а на глазах у нее выступили слезы. Панна Анджелика, закинув голову, хохотала. Мадленка вскочила с места и тряхнула рукой, на которой повисло треклятое животное, однако зверек не ослабил хватки. Тогда Мадленка стиснула зубы, свободной рукой нашарила глотку у горностая и сдавила ее. Зверек стал хрипеть и извиваться. Мадленка сжала пальцы сильнее — но в голове у нее внезапно зашумело, комната отчего-то накренилась и полетала вверх тормашками, и Мадленка неожиданно для себя обнаружила, что лежит на полу.

Когда она стала душить окаянное животное, Анджелика вскочила с места и, схватив со стола подсвечник, бросилась своему любимцу на выручку. Падая, Мадленка задела головой об угол камина, но, по счастью, несильно. Горностай (если только это был он), целый и невредимый, облизнулся и проворно вскочил на колени к Анджелике, которая снова спокойно уселась на свое место.

— Это будет тебе уроком, — заявила литвинка как ни в чем не бывало. — Никто не смеет трогать моего зверя."

"Мадленка, лежа на полу, потрогала волосы в том месте, где саднило. Укушенная рука болела, голова раскалывалась от удара подсвечником. Анджелика смотрела на поверженного рыжего мальчишку сверху вниз и, казалось, не испытывала ни капли раскаяния. Мадленка кое-как поднялась, держась рукой за стену. От бешенства, горечи, унижения и боли темнело в глазах.

— Почему ты стоишь? — осведомилась Анджелика с издевкой. — Я же сказала, ты можешь сесть.

Мадленка убила бы ее, если бы могла. Ручной зверек блаженно потягивался и, казалось, напрочь забыл о ее существовании. Мадленка прикусила губу и медленно пошла к своему месту, стараясь делать как можно меньше движений. Убивать литовскую змею, конечно, неблагоразумно; благоразумнее всего удалиться, и как можно скорее, ибо одному богу ведомо, что еще таится на уме у этой ведьмы.

Но Мадленка не привыкла спускать обиды. Когда между нею и Анджеликой был всего один шаг, она внезапно прянула вперед, схватила за шкирку омерзительное животное и с размаху швырнула его об стену. Раздался пронзительный визг. Горностай перекувырнулся в воздухе и упал на пол, где остался лежать без движения. Анджелика вскочила с места, вся дрожа; она побелела, как полотно.

— Да, совсем забыл сказать, — прохрипел рыжий юноша ей прямо в лицо. — Я из Кракова.