Темная сторона души

Может, огородами зашел?

– Да там всяких отпечатков – тыща штук, в них черт ногу сломит, – возразил тот парень, что помоложе.

Забелин недоуменно глянул на него, и опер притих.

– Значит, ты снимешь отпечатки, а ты, Валер, отправляйся по соседям.

Второй парень молча кивнул.

– Ты у нас человек грамотный, не мне тебя учить, – польстил ему Борис Петрович, которому очень не хотелось опрашивать соседей самому. – А я пока с родственниками поговорю. Они-то должны знать, кто настолько не любил Юлию Михайловну, что подушкой ее придушил средь бела дня.

– Так средь бела дня, Борис Петрович, самое время, – осмелился подать голос Леша. – Жарко, все по домам прячутся. На огородах никого нет. В общем, как ее… сиеста!

– Тихий час по-нашему, – добавил Валера, но заметил, что следователь его уже не слушает. – Ну ладно, пошли мы…

– Давно пора, – огрызнулся на них Забелин, занятый своими мыслями.

Оба опера вышли, а Борис Петрович отправился беседовать с безутешными родственниками.

Беседа оказалась непродуктивной до расстройства печени. Дочь убитой честно призналась, что мать свою не очень любила, да и матерью-то убитая была для дочери весьма условной. Все утро их семья провела на озере. Свидетелей, правда, нет. Егоровы утверждают, что на озере они были одни, но против семейного алиби особенно не попрешь, если только вещественное доказательство не найти, опровергающее их дружные показания. Да, Забелин был в расстройстве.

Показания гостившей у Егоровых Марии Елиной тоже ничего особенного не прибавили. С утра ушла в лес с сыном, там проплутала до трех часов, пришла домой одновременно с Егоровыми. Правда, Мария Елина прибавила кое-что, о чем умолчали дочь и зять убитой: «Ее все не любили».

– Ее все не любили, – повторила Маша, разглядывая следователя.

Он был маленький, какой-то очень незначительный, с усталым лицом, на котором явственно читалось, как не хочется ему разбираться со свалившимся на его голову неприятным делом. Время от времени следователь почесывал переносицу, так что к концу разговора она стала ярко-красной. Слова Маши он слушал невнимательно, но так подробно расспрашивал об отношениях внутри семьи Егоровых и Ледяниной, что не составило особого труда понять, к чему клонит разговор.

– За что? – дежурно спросил следователь, записывая что-то на бланке. – За что ее все не любили? И кто такие «все»?

Маша хотела ответить, за что, и запнулась, подбирая слова.

– Понимаете, Юлия Михайловна людей дразнила, – медленно объяснила она.

– Как гусей, что ли? – поднял на нее глаза следователь. – Или «дурачок-дурачок, повернися на бочок»?

– Она говорила всякие гадости, – покачала головой Маша. – Нашей соседке с больным сыном – что у нее ребенок уродец и что лучше было бы его убить.