Текст

Через зрачки хотел дальше попасть, глубже. Но стекло не пускало.

Лучший день.

Подлил себе из бутылки.

Полистал еще море, пляжи, купальники – но сегодня это все иначе как-то виделось. Щемило сегодня. Сердце дергалось на шампуре и подтекало.

Потом у счастья-безделья срок вышел. Нина писала – семнадцатого октября, за день до отъезда:

– Я подумала, что в Москве мне этого всего будет дико не хватать. Тебя, например.

– Ну так это отпуск! Отпуск это маленькая жизнь!

– Хочу такую же, но большую.

А большая жизнь оказалась другой. В Москве виделись опять мельком, назначенные встречи срывались: служба одолевала, учеба нудила. Когда встречались – за кадром – не могли уже склеиться, как раньше. Что-то маячило у них за спинами, какая-то тень. В декабре после субботы Петя кричал:

– Что случилось? Почему ты уехала? Что это вообще было?

– Почему ты ведешь себя со своими друзьями, как с говном?

– Потому что он достал меня ныть, вот почему! Что это за друг вообще?

– Он ничего тебе не говорил такого! Ты же знаешь, что с ним!

– Ой, давай еще ты мне будешь теперь мозги ебать! Потому что больше некому этого делать, да?!

– А вот этого я не знаю!

Новый год праздновали вместе – снимали с друзьями дом в Подмосковье. Была пьянка – Илья проверил фото – а лица у всех были не пьяные: искаженные, судорожные. На столе рассыпано угощение. И вот, видно, прямо из этих праздников все и съехало в черноту. Остаток января был пустой, стертый. Но в нем творилось что-то дурное: любовь разлагалась. Петя пропал или Нина…

Налаживаться стало только десятого февраля. Он ей слал:

– Ты приедешь ко мне? Тут дико тухло! На стенку лезу! Ниииин!

– Ты же знаешь, что я ничего тебе не привезу.

– Мне и не надо ничего, я твердо встал на путь исправления! Можешь даже без апельсинов и цветов! Только ты!

– Это же ведомственная клиника. Меня и не пустят к тебе.

– Я тут подмаслил уже сестричек, все организуем. Я соскучился! Это правда!

– Потом доктор твоему отцу настучит наверняка, что я приезжала.

– Да пошли они оба на хер! Мне не пять лет, чтобы он мне диктовал!

– Ну ладно. Какие там часы посещения?

Он еще ездила к нему – в больницу – в феврале. В марте его выписали, она встречала. От чего лечили, в письмах не значилось. Но Нина выходила – и его, и себя. До апреля, казалось, все наладилось. А в начале апреля опять развернуло их течение.

– Можешь орать на меня сколько хочешь, Петь.

– Потому что нечего диктовать мне! Ясно тебе?! Это моя жизнь!

– Эта работа тебя доконает. Нас она уже доконала. Нам кранты, Петь.

– Ересь несешь всякую!

– Ты не чувствуешь, а я чувствую. Она тебя разрушает.

– Давай еще про купол свой разгони! Про магнитный!

– Пока.

Командировки и внедрения участились; Нина раньше готова была это понимать, но тут стала истончаться.