Я научу тебя любить

Как бы сильно ни обидели, она всегда будет бежать туда, где верит: может быть любовь. Где очень хочет верить в нее. Под коркой льда. Под толщей земли или воды. Под застывшей лавой. Если ей кажется, что есть — она будет стремиться.

Теперь Корней знал: в кажущихся легкомысленно счастливыми людях может быть скрыт океан боли. Просто в них же скрыт океан силы. Первый всегда штормит. Он буйный, бурный, страшный, темный. Второй поражает своей гладью и тишиной.

Первый рвется наружу. С треском, свистом, стоном, воем. А второй не дает ему выплескаться, сдерживая бесконечные девятые валы.

И он видит… Просто милую девочку Аню двадцати лет, которая верит в людей, несмотря ни на что. Упрямую оптимистку.

Он считает, что эта ее вера — следствие глупости и наивности, что она просто не видела жизни, не нюхала пороху, что ей не приходилось встречаться с теми людьми, которые своими же руками убивают веру. Душат ее, не боясь замараться. А оказывается… Она знает о таких людях больше его. Знает и продолжает верить. Потому что океан ее силы накрывает собой океан ее боли.

И в Анфису сердцем она до сих пор верит. Умом уже нет, а сердцем… Вера еще не уничтожена. Не додушили."

"Но, к сожалению, это сделает он. Потому что так будет правильно.

* * *Анфиса совершенно не была похожа на Аню. Но, в то же время, безумно походила на собственную мать. Во всяком случае, внешне.

Настолько, что Корней ни секунды не сомневался в том, за каким из столиков ждут их.

Пожалуй, она выглядела на свой возраст. Пожалуй, ее можно было бы назвать миловидной. Скорее всего, она готовилась к встрече… Хотела выглядеть… Достойно.

Хотя бы внешне. Потому что внутри… Всем же понятно, как тухло внутри. Не пусто даже, а именно грязью все наполнено. В безразличии обвинить ее можно было раньше. До того, как приперлась. Теперь же… Просто корыстная сука. Вот и все.

Сидит, улыбается. Мельком на мать взглянула, у которой разом плечи ушли куда-то вперед, она сгорбилась. Зато во все свои бесстыжие глаза на Корнея. Вероятно, показавшегося ей привлекательным. Вероятно, оправдавшего надежды.

Встала, когда они были совсем близко.

— Мама… — улыбнулась совершенно серой, убитой даже, Зинаиде, так лучезарно, будто действительно после длительной вынужденной разлуки. Благо, хотя бы обниматься не полезла. Пожалуй, это было бы последней каплей. В мыслях Корнея промелькнул образ…

Если бы здесь была Аня… Если бы полезла к зайке… Зайка позволила бы. Сначала просто стояла бы, открыв широко свои большие-большие глаза, а потом обязательно расплакалась бы, принимая порыв за чистую монету.

Клокотать стало сильнее.