Тебе принадлежу (СИ)

Все то время, пока скоростная ауди рассекает дорогу, считаю долбанные минуты, теребя ремешок часов на запястье и повторяю, как мантру: «только не умирай». Господи, да я на все закрою глаза, обо всем забуду, лишь бы только он жил, лишь бы с ним все было хорошо. Сейчас, когда он, возможно, на волоске от смерти, мои обиды кажутся такими глупыми, нелепыми. Разве все это имеет хоть какое-то значение?

Я не могу его потерять, за прошедшие несколько недель он стал для меня всем, жаль, что для того, чтобы это понять, мне потребовалось заплатить столько высокую цену.

— Перестань его хоронить раньше времени, — рявкает Матвей, когда молчаливые слезы перерастают в тихие всхлипы, ничего не могу с собой поделать, даже мысль о том, что Макса может не стать — убивает. Душа наизнанку выворачивается, дыхание сбивается, а легкие горят, будто в них огонь полыхает.

Стоит Матвею припарковаться возле клиники, дергаю нервно ремень безопасности трясущимися от волнения руками, но механизм никак не хочет поддаваться, словно все вокруг против меня. Внутри зарождается истерика, я должна быть там, а я даже с несчастным ремнем разобраться не могу. Тереблю бестолково металлическую скобы, пока теплые руки не ложатся поверх моих ладоней и не отводят их в стороны. Матвей в считанные секунды справляется с многострадальным замком и высвобождает меня из его плена.

— Пошли, — произносит друг, помогая мне выбраться из машины. Не помню, как преодолеваю расстояние до входа, лишь быстро перебираю ногами, пока Матвей ведет меня по коридорам, явно зная, куда идти. Все вокруг сливается в одно большое пятно, а мысли мои уже давно не здесь, они там, рядом с раненным Максом.

Матвей останавливается у двери в одну из палат, а я глупо перевожу взгляд с него на ту самую дверь. Разве Макс не должен быть в операционной? Почему мы здесь?

—Иди, — друг открывает передо мной дверь, вталкивает в палату, и я буквально врываюсь внутрь.

Взор всех присутствующих обращается на меня, а я вижу лишь ЕГО, сидящего на кровати, с перевязанным бинтами торсом. Живого. И почти невредимого.

Никогда, никогда я не чувствовала такого облегчения. Жив. Он жив. Смотрю на него не мигая, из глаз ручьем льются слезы, и я не сразу понимаю, что в палате уже никого нет, никого, кроме нас двоих.

—Иди ко мне, — доносится до слуха, и я делаю шаг, еще один и еще, пока не оказываюсь у его постели. Забираюсь на кровать, наплевав на то, как буду выглядеть, если кто-нибудь войдет в палату. Плевать! Устраиваюсь у него на коленях, обхватываю руками шею, утыкаюсь ему в шею и начинаю рыдать, потому что это сильнее меня.