Таня Гроттер и перстень с жемчужиной

Более того: поперек двери прошли две железные полосы с гвоздями.

– Нет уж, Танечка, погоди, раз пришла! Или ты подглядывала? – сладко спросила Зализина.

– Именно это я и делала, – заверила ее Таня.

По другому с Лизон разговаривать было невозможно. Лишь лобовые ответы ее обезоруживали. Зализина на миг стушевалась.

– Ясно. Что, чужое счастье спать не дает? – спросила она.

– Не дает, – согласилась Таня.

– А что же твой Валялочкин? Ах, ну да: первым делом калечные зверушки, а гроттерши вторым номером и строго по записи! – ехидно заявила Лизон.

Таня промолчала. Быстро же Зализина забыла Ваньку! А давно ли поджидала его на каждом углу, назойливая, как приставучая маголодия? Разумеется, теперь у Лизон есть Глеб, ее патентованная собственность. Теперь мы выцарапываем глазки за него, а Ванька может катиться на все четыре стороны.

Лизон настороженно разглядывала Таню, подкарауливая каждую реплику. У Зализиной была скверная, прямо убийственная привычка: едва вы открывали рот, чтобы что-то сказать, как она искоса, по-птичьи, но очень зорко, заглядывала вам в рот, точно врач-стоматолог, прикидывающий, на какой объем работ можно рассчитывать.

– Что молчишь, Гроттерша? Совесть колбасит? Не дает мне в глазки смотреть? – спросила Зализина.

В ее голосе появились знакомые кликушеские нотки. Таня быстро взглянула на перстень Феофила Гроттера, точно прося, если что, подстраховать ее.

– Лизон… ты больной человек… – сказала она.

– А… ну конечно! Это же я к тебе пришла! Я подслушивала! Я ворвалась, когда Глебушка мечтал о нашей свадьбе!

«Это теперь называется: Глебушка мечтал о нашей свадьбе!» – подумала Таня.

Зализина выкрикивала еще что-то, но Таня не вслушивалась, с любопытством поглядывая на Бейбарсова. Ей казалось, что Глеб ведет себя с хладнокровием, которое можно встретить у хозяина моськи, облаивающей прохожих. А что ему еще делать, раз такая собака досталась? Усыпить ее? Каждый раз вопить, зажимать ей пасть и бросаться с извинениями? Бесполезно. Проще ограничиться понимающей тонкой улыбкой и эдаким коронно-бейбарсовским взглядом. Голос Лизон мало-помалу утихал. Постепенно от истерики она переходила в плаксивую плоскость.

– Бывают люди тонко настроенные, как скрипка, а бывают тупые, как кувалда, – сказала вдруг Лизон.

«Разумеется, кувалда – это я. А скрипка сама Лизон», – подумала Таня.

– Скрипка – это мой Глеб. Он такой чуткий, такой ранимый… Ты ему не подходишь! – продолжала Зализина.

Поняв, что не угадала, Таня смутилась. Зализина истолковала это по-своему.

– Что, проняла я тебя? – спросила она ласковым тоном следователя, произносящего: «Сознаваться будем?»

– Проняла, – заверила ее Таня.

– И сразила?

– Ухлопала на месте.

Зализина склонила голову набок.