Танцуй со мной в темноте

Аня смотрит на меня, чуть нахмурив брови, а после скрывается из виду следом за провожатой.

Через пару минут регистраторша выходит в коридор и тяжело вздыхает:

– У вас ужасные методы, молодой человек.

– Зато действенные.

– Любовь-любовь… Даже не знаю, повезло вашей девушке или не очень.

– Это ей решать.

– Ох… – снова вздыхает она. – Но вам все равно придется заплатить за прием.

– Конечно. Без проблем.

Жду Аню в холле, наблюдая, как бежит секундная стрелка на настенных часах. Регистраторша не сводит с меня глаз. Боится, что достану гранату? Жаль, что у меня ее с собой нет, было бы веселей. Чего так долго? Надеюсь, малышке там не ампутируют руку…

– Никита? – тихий взволнованный голос пролетает по холлу и растворяется в пустоте.

Резко встряхиваю головой, ощущая, как на шею ложится удавка. Пальцы на руках немеют, в голове появляется болезненная ноющая пульсация.

Показалось. Обращались не ко мне.

– Никита! – повторяет увереннее.

Слышу стук каблуков и узнаю ритм ее шагов, как и голос, что слышал долгое время только по телефону. Не может быть! Поворачиваю голову, желая ослепнуть. Оглохнуть. Сдохнуть в эту же секунду.

– Это ты? – сквозь рыдания выдавливает мать, замирая напротив.

Встаю, но не чувствую пол под ногами.

Она словно высохла. Бледная, хрупкая, тощая. Кожа тоньше бумаги, когда-то густые темные волосы потеряли блеск и собраны в простой пучок на макушке вместо шикарных локонов, которые она всегда любила. Морщины оплели паутиной лицо и шею, но самое отвратительное – глаза, блестящие от слез и абсолютно лишенные жизни.

– Здравствуй, мама.

– Привет, сынок. Я писала тебе. Хотела встретиться, но ты…

– Я же сказал, мы встретимся у адвоката. И просил не звонить и не писать мне. Разве нет?

– Но мы так давно не виделись… Я не знала, где ты и как ты. Мы могли бы…

– Нет.

– Никита… – она морщится от нового приступа слез, но меня этим не проймешь.

Я видел все это тысячи… Нет. Миллионы раз. Рыдания, крики, истерики. Видел, как она медленно умирает каждый день, по собственной воле шагая к палачу. Один раз я попытался ее спасти, закончить это дерьмо и разрубить оковы, но она, как безумная, затягивала узлы на своих руках и ногах все крепче. И я остался виноват…

– Глеб к тебе приходил? – спрашиваю только потому, что это касается дела.

– Да… Он приходил к Коле в больницу. Хотел поговорить с ним о завещании.

– И?

– Коля… Он никого не узнает, кроме меня. Не помнит практически ничего. Даже разговаривает с трудом. Врачи… – мать сжимает губы и качает головой. – Они не дают никаких гарантий. Говорят, что счет идет на дни. То, что он очнулся, уже чудо.

Чудо? Вспышка адской боли разрывает каждую клетку. Нет.