Семеро Тайных

Это свобода!

Горячая струя хлестнула Олега по лицу, намочила волосы. Вода перед лицом вскипела, брызги обжигали щеки, ноздри, уши. Ноздри забил зловонный запах крепкой мужской мочи.

Олег жмурился, вонючая горячая струя наконец истощилась, но он не открывал глаз, ибо и сквозь опущенные веки видел, с какой брезгливой жалостью девушка смотрит на него, и без того грязного и жалкого, а теперь еще и опозоренного, над которым надругались настолько подло и мерзко...

— Семизал, ты просто гадок сам...

Хохот звучал могуче, в нем чувствовалась власть, мощь мужчины над женщиной, а значит — и над всем миром:

— Это зависит от того, где находишься... ха-ха!.. Если там, внизу...

Тело Олега пронзила судорога. Он закричал, боль страшная, суставы выворачивало, он чувствовал треск связок, острые ножи вонзились в тело со всех сторон. В животе разгорелся огонь, словно туда насыпали горящих углей, что сжигают внутренности...

Крик был страшен, в нем не осталось ничего человеческого, горло сжимало, он выталкивал ком и не мог протолкнуть, в глазах потемнело от удушья.

Не понимая, что делает, он барахтался, скрылся с головой, вынырнул, снова погрузился, а когда голова его показалась в третий раз, последний, как чувствовал он, пальцы зацепились за твердое, гладкое, покрытое слизью.

Потом его грудь проползла по этому покрытому мхом камню, и он смутно понял, что как-то вытащил себя из пруда, и сейчас лежит на самой кромке, жадно хватая широко раскрытым ртом воздух.

Над ним колыхались две тени, затем мужской хохот начал удаляться. Боль внутри начала утихать, зато все тело встряхнула дрожь. Он снова ощутил, насколько промерз в этом чертовом пруду, насколько все в нем задубело, насколько он жалок и близок к незавидной смерти.

Долгую звенящую тишину наконец разорвали торопливые шаги. Донесся стонущий голос:

— Что ты натворил, что натворил!

Олег с трудом повернул голову. К нему подбежал сгорбленный седой человек, не сразу узнал Сосику, в глазах все еще плыло, дергалось, время от времени застилало, как в снежную бурю.

— Я... я...

Горло не слушалось, а Сосику вскрикнул с горечью:

— Ты все испортил!

— Но я...

— Испортил, — повторил Сосику печально. — Это было последнее испытание... Ты выдержал одиннадцать, но на последнем, двенадцатом... Ты достаточно силен, чтобы почти всегда держать себя в руках, словно ты не могучий полнокровный юноша, а умудренный жизнью старец, но все же то, что так глубоко в тебе сидит, иногда будет прорываться на волю. И тогда...

Он умолк, но по его глазам Олег понял, что тогда добра не жди. Ни окружающим, ни ему самому.

— Ладно, — прошептал он, тело еще сотрясали судороги, зубы жалко лязгали, а руки дергались, как у больного падучей. — Как получилось, так получилось...