Тайну прошепчет лавина

«Примчись, лесной олень, по моему хотению. Умчи меня, олень, в твою страну оленью…» – вспомнилось Патриции. Навстречу уже спешил Федор Игнатьевич.

– Привет, девонька, – поприветствовал он ее и строго зыркнул в сторону Павла, – и вам, молодой человек, здравствуйте. Эка метель-то разыгралась. Не люблю я непогоду. В нее всегда до беды недалеко.

– Да какая же беда, – удивилась Патриция. – На гору никто не пойдет, в доме тепло, у вас тут тоже, а что метет, так на то и зима. Я так себя словно в детстве чувствую. Лес в снег совсем сказочный. А у вас тут еще и олени.

– Мальчонку обещал покатать, но в буран-то много не накатаешь, – сказал Федор Игнатьевич, пожевав губами.

– Мальчонка – это Ланселот Нильс?

– Ну да, он. Шебутной такой. Хороший пацанчик, дельный. Я уж и матери его сказал, чтобы приглядывала. Недалеко до беды.

– Да что вы каркаете? – рассердился вдруг Павел. – Вас послушать, так конец света, а не метель с морозами.

– Конец не конец, а нехорошие дела на турбазе творятся, – с прищуром сказал старик и покачал головой. – Нехорошие, вот те крест. Шастают и шастают. Разговоры ненужные заводят, в искушение вводят. Недалеко до беды.

Интересно, какие именно разговоры он имел в виду? Или старик стал неожиданным свидетелем разговора Ирины Девятовой с неизвестным собеседником? Патриция опустила глаза на валенки Федора Игнатьевича, они были запорошены снегом, как будто в здание фермы он вошел совсем недавно, прямо перед ними. Совсем непонятно.

– Вы какие разговоры имеете в виду? – спросил Павел, с которым они, похоже, думали в унисон. – Кто шастает и кого в искушение вводят?

Старик угрюмо молчал.

– Сплетни разводить не приучен, – отрезал он наконец. – Пришли оленей проведать – проходите. Кормить не дам, не время. А гладить – сколько угодно.

Патриция молча прошла к загородкам, просунула руку между шершавыми досками, почувствовала, как в ладонь ей ткнулась чья-то доверчивая мордочка, лизнула пальцы, чуть щекотно и мокро. Олененок. Он стоял, чуть прядя ушами, смотрел косящими глазами, словно чего-то ждал. В другой ладони внезапно оказалось яблоко, предусмотрительно захваченное Павлом и сейчас отданное ей, Патриции. Как ребенку, приведенному в зоопарк."

"– Федор Игнатьевич сказал, кормить нельзя, – прошептала она.

– А ты тихонько, я его отвлеку, – тон у Павла был заговорщический. Патриция вдруг засмеялась.

Все, что происходило вокруг, было так не похоже на ее повседневную жизнь, что казалось ирреальным. В ее жизни, которую она с такой тщательностью построила и старательно берегла от любых интервенций, не было места влажным оленьим губам, втягивающим с ладошки яблоко.

– А вы давно Девятовых знаете? – услышала она удаляющийся голос Павла и снова улыбнулась.